— Да ты совсем обезумел, я вижу!

— Очень возможно, я не спорю!

— Что же касается того дела, о котором я говорил тебе, то была просто шутка! Я хотел испытать тебя и убедиться, что ты на самом деле так честен, как ты говоришь. Ну, ты молодец выдержал испытание и я очень счастлив и рад за тебя! Признаюсь и я был бы очень затруднен, если бы ты поймал меня на слове и потребовал от меня подробностей и разъяснений.

— Я вам верю, ведь я же с первого слова понял, что вы смеетесь надо мной.

— Ну да! это была просто шутка, ни что более! — настойчиво твердил старик, — и ты прекрасно сделаешь, если никому не скажешь о ней.

— Я не имею привычки болтать и рассказывать…

— Нет, не-то, я это знаю, — с живостью перебил его дон Хуан, — но понимаешь иногда в разговоре незаметно увлекаешься и скажешь больше, чем надо!

— Ну, меня вам нечего опасаться! Да если бы даже я и сказал что-нибудь, то в сущности это тоже была бы не беда!

— Хм, как знать, есть столько злых языков, что меня пожалуй сразу обвинят в том, что я хотел кого-нибудь зарезать и обокрасть.

— Да… — протянул молодой человек, — но ведь с восходом солнца я уезжаю совсем, чтобы уже более не возвращаться сюда!

— Да правда, ведь, ты уезжаешь!.. В сущности, ты отлично делаешь. Для такого молодого человека, как ты, который не имел здесь особенного дела, ничего нет лучше, как поискать где-нибудь на стороне разнообразия и настоящего дела.

— И так, вы теперь находите, что я хорошо делаю что уезжаю? — иронически осведомился молодой человек.

— Да, в видах твоей же пользу; посмотреть свет и людей; это дает опыт и полезные знания!

— Ну, в таком случае, я очень рад и иду седлать своего коня!

Иди, мучачо! Иди, — да, главное, не болтай лишнего!

— Будьте покойны!

— Да вот что, смотри, не уезжай, не простившись со мной.

— Ладно! — Торрибио вышел из комнаты, оставив, ранчеро в компании бутылок, которые, судя по тому, как усердно он прибегал к ним, скоро должны были осушиться до дна.

Дон Торрибио поспешил на конюшню, куда вошел, тихонько посвистывая; веселое ржание было ответом, — и умное животное тотчас же стало искать мордой своего господина.

— Ну, едем Линдо! едем друг мой! — сказал молодой человек, целуя его прямо в ноздри, и подавая своему любимцу кусок сахара. Затем он тщательно оседлал коня и, закинув поводья на луку седла, вышел из конюшни, а Линдо последовал за ним, как собака. Заперев конюшню, дон Торрибио направился к дому, но не дойдя до него, заметил при бледном свете месяца какую-то белую фигуру, неподвижно стоявшую под навесом, в которой тотчас же признал Леону. Брови его нахмурились; лицо приняло оттенок досадливости и видимого неудовольствия.

— Что ей надо от меня? — подумал он, а я уже было надеялся, что не увижу ее больше.

Но тем не менее он продолжал идти вперед.

— Это вы Леона? — ласково спросил он, — уж не больны ли вы? Я полагал, что вы давно легли и спите!

— Нет! — грустно сказала она, — я не ложилась и не спала, я не больна, я ждала вас!

— Вы ждали меня, Леона? И для того, чтобы повидаться со мной, вы рискуете простудиться и заболеть?! Войдите в дом, прошу вас!

Девушка отрицательно покачала головой.

— Нет! — сказала она самым решительным тоном.

— Смотрите Леона, отец ваш тут, он не спит, что если он услышит нас?

— Он меня убьет. Но что мне жизнь, раз вы не любите меня, Торрибио! — сказала она скорбным голосом.

— Леона!

— О, будьте покойны, — сказала она, широко распахнув дверь большой горницы, — он нас не слышит; он спит пьяный и не проснется ранее, как через несколько часов! — насмешливо сказала она.

Действительно, дон Хуан Педрозо спал, растянувшись на полу, под влиянием изрядного количества выпитого им вина.

— А ваша мать? — заметил молодой человек.

— О, моя мать все знает! Она угадала мою любовь — и я вынуждена была во всем сознаться ей. Ее не бойтесь, дон Торрибио она жалеет меня и плачет вместе со мной, стараясь всячески утешить меня с тех пор, как ей стало известно, что вы бросили меня.

Теперь эта девушка была уже совсем не та; ничто не напоминало в ней гордой надменной девушки, нервной и насмешливой. Это было кроткое, любящее существо, покинутая женщина, робко пытающаяся скрепить снова порванную, но дорогую для нее связь с любимым человеком.

— Как бы то ни было во всяком случае не прилично так, на самых глазах у вашего отца…

— О, если только это стесняет вас! — с грустной улыбкой сказала она, — то пойдемте туда, под деревья, там никто не услышит нас и не помешает!

— Нельзя отложить этот разговор до следующего раза?

— Нет, — с живостью возразила она, — нет, надо разом покончить со всем этим! Я должна поговорить с вами непременно сегодня же!

— Как угодно! — согласился дон Торрибио.

— Благодарю! — Подождите меня одну минуту! — с этими словами она бегом вернулась в дом и возвратилась через минуту с ружьем дона Торрибио.

— Возьмите, — сказала она, — теперь вам не надо будет возвращаться за ним в ранчо!

Молодой человек молча взял из ее рук свое ружье и последовал за нею.

Линдо шел за ним следом.

Отойдя шагов на сто от дома, они остановились посреди небольшой рощицы ликидамбров, густая тень которых окончательно скрыла их от посторонних глаз. Зубы молодой девушки лихорадочно стучали она была очень бледна, а глаза горели каким-то мрачным огнем.

— Право, вы пугаете меня, Леона, — сказал Торрибио, — этот холод может быть смертельным для вас!

— Ничего, внутренний жар греет меня! — сказала она каким-то загадочным тоном.

— Бедняжка! — Почему бы вам не подождать до завтра?

— До завтра?! — с горькой иронией повторила она, — кто знает, где вы будете завтра, не пытайтесь и теперь еще обманывать меня, Торрибио! — Я слышала ваш разговор с отцом; я стояла за дверью и не проронила ни единого слова. Я последовала за вами до самой конюшни, когда вы остаетесь одни с вашим Линдо, вы говорите с ним, как с другом, вы не лжете ему и не обманываете его! — сказала девушка, трепля своею крошечной ручкой шею верного коня, который при ее прикосновении тихо заржал от удовольствия.

Молодой человек молча опустил голову, видимо смутившись.

— И так, вы уезжаете, Торрибио? — с грустью сказала она, — скажите, почему вы уезжаете?

— Я сам не знаю, — с замешательством ответил он, — лес этот стал мне гадок, я его ненавижу! я хочу, во что бы то ни стало покинуть эти леса, хотя сердце мое разрывается на части.

— Меня вы так ненавидите, Торрибио, а не сам лес.

— Ах, Леона! Как можете вы говорить такие вещи?! — воскликнул он.

— Я часто слышала, что сильная любовь превращается в ненависть, а вы меня раньше любили, Торрибио! — Я это знаю, я чувствую это точно также, как чувствую сейчас, что вы уже не любите меня!

— Вы ошибаетесь, Леона! Я все еще люблю вас!

— Да, как сестру, вы уже говорили мне это! — с горечью продолжала она — Боже! неужели к этому должна была привести нас эта безумная любовь, какую вы прежде питали ко мне, и о которой вы говорили, что она вечна и бессмертна!

— Леона, не говорите так!

— Или, быть может, вы бежите от другой любви? — продолжала она, преследуя ход своих мыслей и, по-видимому, не слыхав его слов, — вы бежите от другой женщины, которую любите, но которая пренебрегает вами? Да, Ассунта очень хороша и очень кокетлива, — с горечью продолжала она, — ей мало водить за собой на цепочке двух своих двоюродных братьев, которые всегда висят на ее юбке, ей надо еще отбивать и чужих cortejos»!

— Леона! — воскликнул молодой человек дрожащим голосом, — какой злой демон учит вас говорить так о девушке стыдливой, скромной и добродетельной, с душой светлой, как кристалл?!

— А! — с едкой иронией подхватила Леона, — вы защищаете ее от меня! — Прекрасно! Этого только и недоставало! — Я-то, конечно, не стыдлива и не скромна — и душа моя не светла, как кристалл! А кто тому виной? кто заставил меня забыть женскую стыдливость, которая так красит девушку? — Скажите, дон Торрибио, кто это сделал? Какая несчастная роковая страсть заставила меня все позабыть и увлекла меня в ту бездну, где я гибну? О, какими чарами эта девушка сумела похитить у меня твою любовь? — Она хороша, — да хороша, — но, ведь и я не хуже! — или ее любовь прельщает вас, — но ведь она не только отвергает, но даже презирает вас! Знаете ли вы это!

— Леона! — воскликнул молодой человек, гневно топнув ногой.

— О, сердитесь сколько вам будет угодно, оскорбляйте меня! — что мне до этого, теперь я все могу сказать вам, и вы должны выслушать меня! Меня-то вы не проведете той глупой басней, которую вы сочинили для моего отца, я знаю, что произошло между вами и Ассунтой в эту ночь: меня вы не обманете!

— Что! — воскликнул он, — вы шпионили, следили за мной?

—А почему бы нет? — гордо сказала она, — я стояла за свое чувство; вы бросили, покинули меня, Торрибио, и я имела право следить за вами и стараться узнать, кто она, та женщина, которая отняла у меня ваше сердце?

— Нет, это ужасно, Леона! Такое поведение гадко, очень гадко!

— Не гадко, а справедливо! Я хочу отомстить за себя, — и это мое право! Я хотела бы знать, что я сделала такого, что вы вдруг перестали приходить к обычному месту наших свиданий и я следила за вами, вы за все эти четыре месяца не сделали ни шагу, не сказали ни слова без того, чтобы меня тотчас же не уведомили о том!

— О, возмутительно! Это ужасно! И вы называете это любовью?

— Не любовью, а страстью, бредом, безумием, всем, что хотите, а главное отчаянием! — воскликнула она как бы не помня себя. — Соблазнив меня, смутив на всегда мой покой, вам вздумалось ни с того, ни с сего, без всякой разумной причины, бросить меня без всяких дальнейших рассуждений, — и это тогда, когда я все в мире забыла и всем пожертвовала! — Вы же после этого ряда низких и мерзких поступков имеете еще достаточно духа выражать мне свое презрение и вы хотите, чтобы за все эти муки и оскорбления я не отомстила вам! Нет, Торрибио! Это уже слишком!

Из какой только глины смесил вас Господь! Вы — мужчины, даже не люди, вы хуже зверей; для того, чтобы удовлетворить свой каприз, свою омерзительную прихоть или даже просто тщеславие, вы почему-то выбираете самых честных, самых чистых и невинных девушек! А когда они, по своему неведению, поверят вам и вашим лживым уверениям и отдадут вам все, чем они богаты, счастливые тем, что этим они могут доказать вам свою любовь, вы, возмутительным цинизмом, отталкиваете их, бросая им в лицо самые ужасные и унизительные оскорбления, и хвастаетесь, как трофеем, их горем и бесчестьем, предавая их на поругание и бесчестие толпы! Это грех, страшных, тяжелый грех. Торрибио! Грех, который требует искупления и вопит о мщении Вы, ведь, навсегда искалечили и разбили жизнь той девушки, которую заклеймили несмываемым позором.

— Леона, — холодно возразил молодой человек, — все ваши обвинения несправедливы, — и вы знаете, почему…

— О, — перебила она его, — бедный невинный юноша, чистая душа! Отчего бы не сказать вам прямо что я преследовала вас своей любовью и умоляла вас любить меня и, наконец, путем различных уверений и клятв соблазнила вас?!

— Нет, Леона! Это становится невыносимо, я не хочу более слушать!

— Вы ошибаетесь, Торрибио! Вы выслушаете меня до конца: так надо, говорю вам, — и так оно будет!

— Леона!

— Нет, я этого хочу! я, наконец, требую, чтобы вы выслушали меня до конца! Не то вам придется смять меня под копытами вашего коня!

Молодой человек молча пожал плечами.

— Я знаю все, все, что вы делали с тех пор, как бросили меня! Я знаю ваши интриги с Мерседес, с Кармен и Педритой. Но эти мимолетные увлечения не беспокоили меня: я знала, что сердце ваше не причастно этим увлечением и что эти женщины для меня не опасные соперницы, но вот, уже почти месяц, как вы повсюду преследуете другую женщину, — и эта женщина явилась уже серьезной соперницей для меня, потому что помимо ее кокетства она действительно чиста, стыдлива и скромна, как я была когда-то, прежде чем вы… Но к чему вспоминать то время, — прервала она сама себя, — все равно, то время прошло бесследно и его не вернуть! И вот, обезумев от горя, стыда и позора, не помня себя, — побуждаемая одной слепой страстью, я пошла к Ассунте и все рассказала ей, все, все до мелочей!..

— Ты это сделала? — почти с бешенством воскликнул он.

— Да! — сказала она, выпрямившись во весь рост и смело глядя ему в лицо, — и если бы было нужно, я сделала бы это еще раз! — Ассунта добрая, хорошая девушка, да к тому же сердце ее никогда не будет принадлежать вам; она уже отдала его другому!

— Что мне за дело до этого! — воскликнул молодой человек, — я не люблю эту молодую женщину, повторяю вам, не люблю ее, я ее едва знаю и только раз говорил с ней!

— Да, вчера ночью! — насмешливо подхватила Леона.

— Вы это знаете!

— Я знаю все, все решительно! — воскликнула она пронзительным, резким голосом, — знаю, что вчера утром вы составили символический букет и, сев на коня, ловко бросили его в комнату Ассунты через открытое окно, но Ассунта была не одна в комнате, с нею была еще другая девушка. И эта девушка была я!

— Вы? о, демон!

Да, я; и так как Ассунта по неопытности своей не знала значения и смысла букета и приняла его за простую любезность, то я и объяснила ей смысл и значение его, которые мне были хорошо известны. Мало того, я притаилась там, в кустах, всего в двух, трех шагах от того места, где вы стояли с ней, а вы и не подозревали этого! Я слышала весь ваш разговор с Ассунтой и только, когда дядя ее и кузены появились на сцене, и у вас завязалась борьба, я убежала, боясь быть накрытой.

— Ах! — сказал он со вздохом облегчения.

— Леона поняла значение этого вздоха и насмешливо улыбнулась.

— Да, но это еще не все! Я бежала оттуда и притаилась в другом месте, откуда следила за дальнейшим ходом дела и все видела и слышала вплоть до того момента, когда дон Лоп и дон Рафаэль по приказанию отца своего бросили вас с моста Лиан в реку. Только тогда, услыхав падение вашего тела в воду, я лишилась чувств от ужаса, наполнившего мою душу в этот момент: я полагала, что вас уже нет в живых!

— И это, конечно, исполнило вас радостью, не так ли Леона? Но, как видите, я жив и здоров; значит, ваша радость была преждевременной.

— Вы жестоки и несправедливы, Торрибио! Ведь я же вам сказала, что к великому горю моему и несчастью я не переставала любить вас!

— Странная эта ваша любовь, — сказал он недоверчиво, — я предпочел бы ненависть. Я постараюсь быть так же откровенен, как вы, — продолжал он ледяным голосом, — Все, что вы сказали, сущая правда; да, я люблю Ассунту, и так как знаю, что она никогда не полюбит меня, то предпочитаю покинуть эти леса навсегда, чем страдать здесь от безнадежной любви, которая мне дороже самой жизни!

— Да, но я-то вас люблю! — воскликнула она с такой душевной мукой, — что станется, со мной, если вы покинете меня? Пока вы жили здесь, я все еще имела надежду вернуть вас, вернуть вашу любовь…

— Вы ошибались, Леона! — сухо перебил он ее, — я не люблю вас больше, и, быть может, мне следовало бы даже ненавидеть вас. В сердце моем нет места для двух чувств — и между нами давно все кончено! Я не стану упрекать вас за ваше ужасное поведение, но то, что вы мне сейчас сказали, убило во мне даже последнее чувство сожаления, какое я уносил с собой в душе.

— О! — горестно воскликнула она, — вы меня убиваете этими страшными словами.

— Я не хочу вашей смерти! — Мало того, я убежден, что не только вы не умрете, но даже очень скоро, быть можете, через несколько дней после моего отъезда, утешитесь с другим.

— О, это низко! Подло, Торрибио! Вы знаете, как горячо я вас люблю!

— Я знаю только, что вы такая же, как и все женщины! — сказал он тоном издевательства, — знаю, что новая любовь заставит вас вскоре позабыть о старой.

— Но это невозможно! нет! вы не можете, не имеете права бросить меня так!

— Что за глупости! Вот уже более трех месяцев, как всякого рода отношения между нами разорваны. Разве мы уже неравнодушны один к другому?