Бразильцы — артисты в душе, они любят музыку и понимают в ней толк. Если певица или певец сумеют им понравиться, то они чрезвычайно щедры. Я помню, как при мне из Рио уезжала одна выдающаяся артистка; ее отъезд явился положительно общественным горем, хотя эта излюбленная дива была замужней женщиной и примерной супругой, что, кстати будь сказано, встречается гораздо чаще, чем вообще думают.

В мою бытность в Рио я имел случай слышать не изданную еще оперу «Гуаранис», произведение одного чрезвычайно талантливого бразильского композитора.

Я нашел, что музыка этой оперы превосходна, богата дивными мотивами, а сюжет в высшей степени трогателен. Мне почему-то кажется, что вскоре мы увидим этого маэстро в Париже, и это будет громадным удовольствием для всех истинных любителей музыки.

Из всего вышесказанного мы видим, что Бразилия всячески старается наверстать время, которое она вынуждена была потерять даром в период португальского владычества.

Странный обычай существует в Рио, а именно: в дни первых представлений и бенефисов выдающихся артистов площадь перед подъездами театра и прилегающие к нему улицы усыпают сплошь цветами и листьями. В первый раз, когда мне случилось идти в театр при таких условиях, я чуть не полетел носом вниз, так трудно и так скользко идти по этим цветам.

От театров всего один шаг и до церквей. Так сделаем же этот шаг и перейдем к описанию церквей.

Весь город буквально пестрит колокольнями и куполами: тут есть и оратории, и соборы, и приходские церкви, и часовни, и храмы всевозможных вероисповеданий, не исключая даже масонских лож. Здесь каждому предоставляется служить Богу, как ему хочется и как нравится.

Что касается архитектуры, церкви Рио ничем не замечательны, но внутри они богато разукрашены и сияют золотом, серебром и дорогими тканями; о живописи же можно сказать, что, за весьма немногими исключениями, это все отвратительная мазня, о которой и говорить не стоит.

Чтобы перечислить все церкви и часовни Рио, потребовалось бы исписать несколько страниц.

Скажу только, что наиболее выдающейся из всех церквей Рио, по моему мнению, следует назвать Ла-Канделлариа, но, к сожалению, и она, как все церкви в Рио, втиснута в узкий проулок, вследствие чего в ней совершенно темно.

Для красоты внешнего вида храма необходима перспектива, а этого-то мы почти нигде не видим в Рио. Церковь Карла, построенная на дворцовой площади, могла бы похвалиться лучшим местоположением, чем все остальные, но бок о бок с ней построили императорскую часовню, и благодаря этому близкому соседству обеим стало тесно, душно и темно.

В RuaDirecto имеются две церкви: церковь Креста и св. Жозе; обе эти базилики ничем не примечательны. Затем следуют церкви св. Себастьяна, Розарио, Санта-Рита, Сан-та-Анна, Сан-Франциско, де-Рауло, Сан-Франциско-д'Ассиз, Глория и около сотни других.

С середины залива, когда минуешь остров d'As—Cobras — Змеиный, — если взглянуть прямо перед собой, то невольно бросается в глаза громадное неуклюжее здание, напоминающее древний средневековый замок. Это монастырь Сан-Бенто, основанный в очень давние времена. Для страны этот монастырь стал настоящей святыней.

Все монастыри в Бразилии чрезвычайно богаты, особенно же славятся своим благосостоянием бенедиктинцы, которые владеют громадными фазендами, то есть монастырскими вотчинами, богатейшими цветущими фермами, которые обрабатываются сотнями рабов под присмотром и надзором монахов.

По этому поводу интересно вспомнить, что говорил папа Павел III о рабстве туземцев Бразилии в 1537 году.

«Индейцы, равно как и все народы земли, даже и те, которые не приняли крещения, должны быть свободны и наслаждаться обладанием того, что им принадлежит. Все, что не будет согласовываться с этим основным положением — осуждается и законом Всевышнего, и законом естественным!»

В 1462 году папа Пий II грозил отлучением от таинства святого причастия всем португальцам, отправляющимся на ловлю негров в Гвинею.

В1639 году папа Урбан VIII предавал проклятию рабовладельцев, в 1721 году Бенедикт XIV особым указом порицал и укорял бразильское духовенство и епископов в попустительстве рабовладению и, наконец, в 1839 году папа Григорий VII особой буллой подтвердил все эти порицания и воспрещения своих предшественников.

Но что до всего этого монахам Сан-Бенто или всем остальным? Рим далеко и, главное, совершенно бессилен, а им живется хорошо при этих условиях, и местные законы покровительствуют им.

Они лучше, чем кто-либо другой, могли бы противодействовать этому страшному злу, могли сделать много добра, но вместо того предпочли остаться богатыми фазендерос15 и стараются искупить свои грехи раздачей нескольких мисок супа.

Впоследствии я еще раз вернусь к этому интересному вопросу, а теперь перейдем к другому.

Одним из моих самых больших удовольствий было встать пораньше и пойти на рынок — преимущественно на портовый рынок. Этого стариннейшего из всех рынков Рио теперь уже больше не существует, но все же я хочу сказать о нем несколько слов.

Каждое утро я встречал здесь одних и тех же торговок, присевших на корточки и неумолчно болтающих, спорящих и ссорящихся между собой, выряженных в лохмотья и кружева, грубых и вместе с тем своеобразно живописных.

Здесь есть и негритянки лавочницы, местные матроны, патрицианки рынка, с ключами от дома на крючке у пояса. Эти бразильские торговки соблюдают своего рода важность; они имеют своих рабов, которые раскладывают товар, предлагают его покупателям и ведут с ними переговоры, между тем как хозяйка лавки весело хохочет и переговаривается с товарками, а затем произносит свое решающее слово, когда торг между ее подручным и покупателем уже почти окончен.

Этих же рабов хозяйка лавки часто отправляет с ручным ларьком, нагруженным товаром, на углы улицы заманивать изнемогающих от жажды или же просто любопытных покупателей.

Но не думайте, что эти черномазые аристократки, лавочницы или торговки, имеют хоть каплю сострадания к своим несчастным сестрам и братьям, к своим одноплеменникам, находящимся в силу сложившихся обстоятельств у них в услужении, — нет, они крайне безжалостны по отношению к ним, не видя ничего в жизни, кроме денег, и не стремясь ни к чему, кроме скопления грошей. Доказательством служит то, что португальцы, жадность, скупость и алчность которых вошла в поговорку, и те боятся иметь с ними какое-либо дело.

Ко второму разряду рыночных торговок принадлежат те, которые не имеют ларьков или лавчонок, а только лотки под навесом из холста или парусины, под которым они укрываются от солнца и дождя.

Эти последние часто бывают очень привлекательны, кокетливы и грациозны в своем наряде и движениях. У всех ослепительно белые зубы, яркие губы и прекрасные глаза. Стройные и тонкие, с гибкими талиями, с пытливым бегающим взглядом, они производят на путешественника довольно приятное впечатление. Это все дочери Минас-Жерайса или Баии; тип скорее восточный, чем африканский.

«Негритянки из Минаса или Баии, — говорит Рибейроль, — это черкешенки старушки Африки». А Рибейроль близко изучил их и знал лучше, чем кто-либо.

В принципе, в Бразилии рабства уже не существует, но это освобождение чисто платоническое, за исключением лишь детей, рожденных после указа об освобождении.

Все рабовладельцы весьма естественно продолжают эксплуатировать их труд и имеют на то полное право. Торг уничтожен, но рабы, как старые так и молодые, будут действительно свободны только по прошествии двадцати восьми лет по обнародовании приказа об освобождении.

Владелец задает своему рабу столько-то той или иной работы на день или на неделю, и тот во чтобы то ни стало должен выполнить заданное.

Они по-своему правы: они купили за наличные деньги это орудие для обработки своих земель; плоть и кровь рабов, их труд и пот, все принадлежит их владельцу. И такого рода убеждение нисколько не мешает хозяевам быть ревностными католиками, членами нескольких религиозных братств, или Irmandadas, следовать за всеми процессиями со взглядом, полным умиления и смиренно потупленным долу, с зажженной свечой в руках. Они усердно посещают церкви и набожно говеют каждый пост.

О праведники!

Свободные мулаты представляют собой в Рио особый класс людей, деятельных и умных, из которых постепенно образовывается, так сказать, своего рода третье, или среднее, сословие. Теперь их уже можно встретить и на высших ступенях административной власти, и в судебных палатах, и в ряду сухопутных и морских офицеров, и в мире художественном и ученом, и в области свободных профессий, словом, всюду. Эти люди принимают самое деятельное участие в судьбах своей родины и во всех делах и явлениях своего времени.

Дело в том, что в Бразилии для всех широко раскрыты двери: для чернокожих и мулатов, для индейцев и для метисов; как только они свободны, им всюду открыта дорога. Здесь закон не исключает никого, и самый характер нации охотно подчиняется этому справедливому требованию закона.

Будущее принадлежит этой смешанной расе, которая с каждым днем становится на нога все тверже и тверже.

Рио освещен газом. Ни один из самых благоустроенных городов Европы не может похвастать таким порядком и безопасностью, как Рио: вы смело можете во всякое время дня и ночи пройти весь город из конца в конец, не рискуя ни малейшей неприятностью.

В Рио мало происходит несчастных случаев, потому что во всем царит образцовый порядок, а относительно пожаров надо сказать, что тамошние пожарные команды далеко оставляют за собой наши европейские команды, что, конечно, совсем не лестно для нас, европейцев.

ГЛАВА IX. Сан-Кристобаль

В продолжение целой недели, что я жил в Рио-де-Жанейро, у меня было столько дела, столько хлопот, что я положительно изнемогал от усталости. И вот однажды поутру, когда я чувствовал себя усталым и никуда не отправился, а присел привести в порядок свои записки и заметки, ко мне вошел господин Сойе и, смеясь, приветствовал меня словами:

— Мне кажется, что вы у нас немножко разбаловались и разленились?

— Нет, нисколько, — возразил я, — нисколько! Но признаюсь вам, эта жара и эти постоянные хлопоты очень утомили меня.

— Нет, нет, — сказал он, — это совсем не то!

— Не то?

— Не то, не то!.. Скажите, сегодня пятница?

— Да.

— Ну, так слушайте же и принимайте к сведению то, что я вам скажу.

— Слушаю.

— Так вот, знайте, что по субботам от двух до пяти часов пополудни император еженедельно дает аудиенцию каждому, кто имеет до него надобность, просьбу или жалобу. Каждый, кто только желает видеть императора и имеет сказать ему что-нибудь, отправляется по субботам прямо во дворец Сан-Кристобаль без всяких испрошений аудиенции, все просто входят во дворец, поднимаются по большой парадной лестнице на первый этаж, проходят длинную галерею и входят в аудиенц-зал, причем никто не интересуется входящими.

— Ба-а! Так просто? Но в таких случаях туда должна стекаться громадная толпа!

— Да, народу бывает очень много!

— Как же я в таком случае доберусь до императора?

— Весьма просто, — сказал господин Сойе, улыбаясь. — Император знает наперечет всех, кто к нему имеет дело, и как только заметит в толпе новое лицо, тотчас же обращается к нему с вопросом. А вы мне, кажется, говорили, что знаете императора?

— Да, я имел счастье быть ему представлен в бытность его в Париже, где мы обменялись с ним несколькими словами.

— Вот видите! Император никогда ничего не забывает; раз он видел кого-нибудь, хотя бы только в продолжение нескольких минут, он во всякое время узнает его снова.

— Право, все, что вы говорите, так необычайно, что у меня возгорается желание испытать и увидеть все это. Государь, который держит себя так просто и ведет себя так радушно, должен быть человеком недюжинным. И на его приемах мы не увидим ни солдат, ни штыков, ни придворных чинов вроде каких-нибудь гофмаршалов, церемониймейстеров и тому подобное?

— Ни одной кошки! Там, во дворце, находится, правда, дворцовый караул, состоящий из двадцати солдат и одного или двух офицеров, но им решительно нет никакого дела до тех, кто входит во дворец или выходит оттуда.

— Право, для того чтобы увидеть нечто подобное, надо ехать в Бразилию! У нас в Европе это показалось бы совсем невероятным!

— Так, значит, вы поедете завтра в Сан-Кристобаль?

— Конечно, конечно! Я ни за что на свете не решился бы упустить подобный случай присутствовать на приеме у императора, тем более, что буду особенно рад увидеть его величество.

— Кстати, я чуть было не забыл вам сказать, что вам следует нанять коляску, запряженную парой мулов, что должно обойтись вам в две тысячи рейсов16 .

— Эх, черт возьми! Да где же я найду эту коляску?

— Не беспокойтесь, господин Лиден достанет ее для вас.

— Прекрасно! А далеко туда добираться?

— Не более трех четвертей часа.

— О, это пустяки!

— Так, значит, решено, вы завтра едете. А вечерком вы, конечно, расскажете мне, как вас принял император.

— Непременно!

После этого господин Сойе пожал мне руку и удалился.

Хотя я был вполне убежден в его правдивости, но все, что он рассказал мне сегодня, казалось мне столь необычайным, что я хотел во чтобы то ни стало проверить его слова. Он был южанин, родом из окрестностей Нима и, как все южные французы, отличался пылким воображением. Мне уже не раз случалось видеть, как он в разговоре увлекался превыше всякой меры, и, что было всего забавнее, впоследствии он же сам первый ловил себя на этом и с добродушным смехом восклицал:

— Ай, ай! Я уже опять увлекся! Занесся, Бог весть куда! И все смеялись вместе с ним.

Взглянув в окно, я увидел, что господин Лиден находится у себя в саду и внимательно наблюдает за двумя англичанами, играющими в мяч со свойственной этой почтенной нации флегмой и серьезностью.

— А-а, вы не уходите сегодня со двора? — спросил он меня, пожимая мне руку.

— Нет, сегодня слишком уж жарко! Я подожду, пока не спадет жара, — разве вы не находите, что теперь трудно дышать?

— Не-ет! — протянул он. — Температура обычная.

— Большое спасибо: я положительно растаял, как воск на огне!

— Хм! Ведь мы же не во Франции!

— Да, я это замечаю.

— Вы имеете что-нибудь сказать мне?

— Да, я хотел бы получить от вас одно сведение. Дело в том, что я хочу ехать в Сан-Кристобаль.

— Прекрасно! И вам нужна коляска? Не беспокойтесь, я позабочусь об этом.

— Благодарю, но это еще не все. Я желал бы знать, как мне следует явиться к императору?

— Как? Неужели Сойе не сказал вам ничего об этом? Но ведь он же был у вас только что!

— Да, но, признаюсь, он сообщил мне такие вещи, в которых я совершенно не могу разобраться.

— Что же он мог сказать вам такого особенного?

Я пересказал ему почти слово в слово все то, что услышал от господина Сойе.

— Ну что же, так оно и есть! — подтвердил мой хозяин. — Наш приятель не сказал вам ни слова лишнего.

— Да это просто прелесть что такое! — воскликнул я. — Особенно приятно видеть монарха, который одновременно и простой смертный, как мы все, и император. У нас в Европе это нечто неслыханное… да вообще это редко где можно встретить!

— Ну, а президент?

— А-а, президент Соединенных Штатов! Да, вы правы, к нему в Белый Дом все входят, засунув руки в карманы.

— Да, но я говорю не о нем, не об этом!

— О ком же?

— О президенте республики Франции!

— А… да-да… но, добрейший господин Лиден, не будем говорить о политике.

— Да разве это политика?!

— О, конечно!

— Но меня уверяли, что мсье Греви…