А вторая причина, – когда возникает между влюбленными случайное недовольство, сущность которого известна только по описанию других. Тут увеличивается беспокойство любящего, пока не узнает он в точности, – тогда исчезает то, что его тяготило, если он надеется на прощение, или же беспокойство превращается в печаль и грусть, если любящий опасается разрыва. Но случается любящему и унижаться из-за суровости к нему любимой; это встретится и будет разъяснено в своей главе, если захочет Аллах великий.
Одно из явлений любви – сильное огорчение и смущение, прерывающее речь, которое одолевает любящего, когда он видит, что любимая от него отвернулась и его избегает. А проявляется это в стенаниях, малой подвижности, оханье и глубоких вздохах, и об этом я скажу стихотворение, где есть такой стих:
Еще признак любви, когда ты видишь, что любящий так любит семью возлюбленной, ее родных и близких, что они значат для него больше, чем его семья, и он сам, и его родные, и все его близкие.
Плач тоже принадлежит к признакам любви, но только люди отличаются в этом один от другого. Есть среди них обильные слезами, глаза которых льют ливни, и отвечает им их глаз, и слезы к ним являются, когда они захотят; а есть люди, лишенные слез, с застывшими глазами, и я из их числа, и причиною этого было то, что я долго ел ладан из-за сердцебиения, которое случалось у меня в юности. Меня постигает тяжелое бедствие, и я чувствую, как раскалывается и разрывается у меня сердце, и ощущаю я в сердце кусок горше колоквинта[29], который мешает мне как следует выговаривать слова, а иногда я едва не давлюсь своим дыханьем, но глаз совершенно не отвечает мне – только в редких случаях прольет малую толику слез.
Этот отдел заставил меня вспомнить день, когда я и мой товарищ Абу Бекр Мухаммад ибн Исхак прощались с Абу Амиром Мухаммадом ибн Амиром, другом нашим, – да помилует его Аллах! – при отъезде его в путешествие на Восток, после которого мы его не видели. И Абу Бекр начал плакать, прощаясь с ним, и говорить, приводя такой стих поэта:
(Это стих из поминального стихотворения о Язиде иби Омаре ибн Хубейре[30], да помилует его Аллах!) А мы стояли на берегу моря в Малаге[31]. И я стал усиленно сетовать и горевать, но мой глаз не помог мне, и тогда я сказал, отвечая Абу Бекру:
А насчет обычного поведения людей я скажу стихи из поэмы, которую я сложил раньше, чем достиг зрелости. Вот ее начало:
Бывают при любви и злые мысли, и подозрительность к каждому слову со стороны одного из влюбленных, и понимание их не с той стороны, – в этом корень упреков между любящими.
Я, право, знаю людей с наилучшими мыслями, просторнейшей душой, величайшим терпением, наибольшей способностью прощать и с самым широким сердцем, которые ничего не могли снести от любимой, и едва возникало у них малейшее разногласие, как они выражали разнообразные упреки и равносторонние подозрения. Я скажу об этом стихотворение, где есть такие стихи:
И ты видишь, что, когда влюбленный не уверен, что сердце любимой останется к нему расположенным, он начинает очень остерегаться того, чего не остерегался раньше, и старается исправить свои речи и сделать красивыми свои движения и взгляды – в особенности, когда ему на беду послан клеветник и испытан он человеком задорным.
А признаки этого в том, что любящий наблюдает за любимой и запоминает все, что она делает. Он ищет о ней сведений, чтобы его не миновали ни мелкие из них, ни важные, и следит за ее движениями, – и, клянусь жизнью, ты видишь, что тупой становится в этом положении проницательным и беспечный внимательным.
Однажды я был в Альмерии и сидел в лавке Исмаила ибн Юнуса, врача-исраильтянина, – а он был прозорлив в чтении по лицам и хорошо умел это делать. Мы были среди друзей, и Муджахид ибн аль-Хусейн аль-Кайси спросил Исмаила: – Что ты скажешь про этого? – и он указал на человека, удалившегося от нас II сторону, а имя его было Хатим, и прозывался он Абу-ль-Бака. И врач смотрел на него недолгое время, а потом сказал: – Это человек влюбленный. – Ты прав, но почему ты сказал это? – воскликнул Муджахид, и врач молвил: – Только из-за крайнего замешательства, видимого у него на лице, не говоря о прочих его повадках, я понял, что он влюблен, и в этом нет сомнения.
Глава о полюбивших во сне
Всякая любовь неизбежно должна иметь причину, которая была бы основой ее, и я начну с самого отдаленного, что возможно, из ее причин, дабы текла речь по порядку и было всегда вначале легкое и ничтожнейшее. Одна из причин ее – нечто, о чем бы я не упомянул, если бы не видел этого, – так это необычайно.
Однажды я вошел к Абу-с-Сирри, Аммару ибн Зияду, другу нашему, вольноотпущеннику аль-Муайяда, и нашел его задумчивым, озабоченным. Я спросил его, что с ним, и он некоторое время отказывался отвечать, а потом сказал: – Со мною диво, никогда неслыханное! – Что же это? – спросил я, и Абу-с-Сирри молвил: – Я увидел во сне сегодня ночью девушку и проснулся, и пропало из-за нее мое сердце. Я обезумел от нее, и поистине, я в самом тягостном состоянии любви к ней.
И он оставался многие дни, больше месяца, огорченным и озабоченным, и ничто не было ему приятно из-за его тоски, пока я не начал его бранить и не сказал ему: – Большая ошибка, что ты занимаешь душу неистинным и привязываешься воображением к исчезнувшему, ненаходимому. Знаешь ли ты, кто она? – Нет, клянусь Аллахом! – отвечал он, и я воскликнул: – Поистине, слабы твои суждения и поражена твоя прозорливость, раз ты любишь того, кого никогда не видел, кто не создан и кого нет на свете! Если бы ты влюбился в изображение из изображений в бане[32], тебе было бы, по-моему, более простительно! – И я не отставал от него, пока он не утешился, а это едва ему удалось.
Это, по-моему, внушения души и пучки ее грез, и входит это в главу о желаниях и воображении мысли. Я скажу об этом стихотворение, где есть такие стихи:
Глава о полюбивших по описанию
Один из необычайных корней любви, когда любовь возникает от описания, без лицезрения. От этого возвышаются до всей любви вообще, и бывает обмен посланиями и переписка, и забота, и страсть, и бессонница без того, чтобы видеть. Поистине, рассказам, и восхвалению красот, и описанию событий присуще явное влияние на душу, а когда ты услышишь пение девушки из-за стены, бывает это причиной любви и озабоченности разума. Все это случалось не с одним человеком, но, по-моему, это здание шаткое, без основания. Ведь когда тот, кто отдал весь свой ум любви к человеку, которого он не видел, остается один со своими мыслями, непременно возникает в душе его образ, который он себе представляет, и существо, которое он ставит перед собою в своих помыслах. В его мыслях не рисуется ничего другого, и он устремляется воображением к этому образу, и если случится в какой-нибудь день его увидеть, тогда дело становится крепче или совсем уничтожается, – оба эти исхода случались и известны.
Чаще всего это случается между затворницами из благородных домов, живущими во дворцах, за завесой, и близкими им мужчинами; любовь женщин при этом упорнее, чем мужская любовь, ибо они слабы и их природные свойства быстро отвечают в этом деле, и любовь овладевает ими. Об этом я скажу стихотворение, где есть такие стихи:
Я скажу также стихи о восхищении песней без того, чтобы упал взор на самого поющего; вот один из них:
И еще скажу я о том, как расходится истина с предположениями любящего, когда случится увидеть любимую:
А о противоположном я говорю:
Такие обстоятельства часто случаются между друзьями и приятелями. О себе я расскажу.
Между мной и одним человеком из шерифов[33] была крепкая дружба, и мы часто друг к другу обращались, но никогда не виделись. Потом Аллах даровал мне с ним встречу, и прошло лишь немного дней, как между нами возникла великая неприязнь и сильное отчуждение, которое продолжается до сей поры. Я сказал об этом отрывок, где есть такой стих:
Противоположное этому случилось у меня с Абу Амиром, сыном Абу Амира[34], милость Аллаха над ним! Я испытывал к нему истинное отвращение, и он ко мне также, хотя он не видел меня и я не видел его; основанием этого были постоянные сплетни, которые переносились к нему от меня и ко мне от него, и подкрепляла их неприязнь между нашими отцами, соперничавшими из-за благосклонности султана и мирских почестей, которыми они пользовались. Потом Аллах помог с ним свидеться, и он был для меня любимейшим из людей, и я для него также, пока не встала между нами смерть.
Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:
Что же касается Абу Шакира Абд ар-Рахмана ибн Мухаммада аль-Кабри, то он долго был моим другом, не видев меня, а потом мы встретились, и дружба укрепилась и стала неразрывна и продолжается до сих пор.
Глава о полюбивших от одного взгляда
Часто любовь пристает к сердцу от одного взгляда, и такая любовь разделяется на два вида. Первый вид противоположен тому, что было сказано раньше, и состоит он в том, что человек влюбляется в образ женщины, не зная, кто она, и не ведая ее имени и местопребывания; это случилось не с одним человеком.
Рассказывал мне друг наш Абу Бекр Мухаммад ибн Ахмад ибн Исхак со слов одного верного человека, имя которого выпало у меня из памяти (я думаю, это был кади Ибн аль-Хаза), что Юсуф ибн Харун, поэт, прозванный ар-Рамади[35], проходил однажды мимо Ворот Москательщиков в Кордове. А это было место, где собирались женщины. И ар-Рамади увидел девушку, которая захватила целиком его сердце, и любовь к ней проникла во все его члены, и сошел он с дороги в мечеть и пошел следом за девушкой. А она быстро шла к мосту и, перейдя его, направилась в местность, называемую Пригород, и, оказавшись у гробниц сынов Мервана – да помилует их Аллах! – что построены над их могилами на пригородном кладбище за рекою, она увидела ар-Рамади, который удалился от людей и не имел другой заботы, как об этой девушке. И она направилась к нему и спросила: – Что ты идешь позади меня? – и ар-Рамади рассказал ей, как сильно он испытан любовью к ней. – Оставь это! – сказала девушка, – и не ищи моего позора. Тебе нечего меня желать, и нет к тому, чего ты хочешь, пути. – Я удовлетворюсь взглядом, – сказал ар-Рамади, и девушка молвила: – Это тебе дозволено. – О госпожа, свободная ты или невольница? – молвил ар-Рамади. – Невольница, – ответила девушка. – А как твое имя? – спросил ар-Рамади, и она ответила: – Хальва[36]. – А чья ты? – спросил ар-Рамади, и девушка молвила: – Клянусь Аллахом, знание того, что на седьмом небе, ближе к тебе, чем то, о чем ты спросил! Оставь же невозможное. – О госпожа, а где я тебя после увижу? – сказал ей ар-Рамади, и девушка отвечала: – Там, где ты увидел меня сегодня, в такой же час, каждую пятницу. Или уходи ты, или уйду я, – сказала она потом, и ар-Рамади молвил: – Иди под охраной Аллаха! – И девушка пошла к мосту, а ар-Рамади невозможно было за нею следовать, так как она оборачивалась, чтобы видеть, провожает он ее или нет. Когда же она миновала ворота моста, ар-Рамади пошел искать ее следов, но не услышал ответа ни на один вопрос о ней. – И клянусь Аллахом, – говорил Абу Омар (то есть Юсуф ибн Харун), – я не покидал Ворот Москательщиков и Пригорода с того времени и до сей поры, но не напал на сведения о ней, и не знаю я, небо ли ее слизнуло, или земля ее поглотила. И поистине, из-за нее в моем сердце нечто жарче углей. – Это та Хальва, любовь к которой он воспевал в своих стихах; потом он напал на вести о ней, после того как ездил из-за нее в Сарагосу[37], и это длинная история.
Подобное этому многочисленно, и я скажу об этом отрывок, где есть такие стихи:
Другой вид такой любви противоположен той главе, которая пойдет после этой главы, если захочет Аллах, и состоит он в том, что человек влюбляется с одного взгляда в девушку, известную ему по имени, жилище и происхождение которой он знает. Отличие здесь в быстром или медленном наступлении конца. Если кто полюбил с одного взгляда и быстро привязался после беглого взора, – это указывает на малую стойкость, говорит о быстром утешении и свидетельствует о непостоянстве и пресыщении. Так бывает во всех вещах: что скорее вырастает, скорее кончается, а что медленней возникает, медленней исчезает.
Я хорошо знаю юношу из сыновей писцов, которого увидела женщина благородной семьи, высокого положения, скрытая за плотной завесой. Он проходил, и она заметила его, смотря из одного места, бывшего в ее жилище, и привязалась к нему, и он привязался к ней. И они долго одаряли друг друга посланиями, держась на острие более тонком, чем лезвие меча, и если бы я не отказался от намерения раскрывать в этом своем послании хитрости и говорить о кознях, я бы рассказал достоверные вещи, которые смущают смышленого и ошеломляют разумного. Да опустит Аллах, по своей милости, покров свой на нас и на всех мусульман и да избавит он нас от зла!
Глава о тех, кто влюбляется лишь после долгого срока
Среди людей есть и такие, чья любовь становится настоящей только после долгих шептаний, и частых свиданий, и продолжительной дружбы. Вот что скорее всего продлится и укрепится, и не оставит на этом следов бег ночей, – что вошло с трудом, не легко и выходит. Таков и мой обычай, и в предании дошло, что Аллах, великий и славный, сказал душе, когда он велел ей войти в тело Адама – а оно было глиняное, – и душа устрашилась и испугалась: – Входи поневоле и выходи поневоле. – Это было рассказано нам нашими наставниками.
Я видел людей с подобным свойством, которые, почувствовав в душе своей начало любви и распознав в себе, из-за предпочтения, склонность к какому-нибудь образу, прибегали к разлуке и прекращали посещения, чтобы не увеличилось то, что они испытывают, но выходило это дело из их рук, и становилась смерть между ослом и прыжком[38].
Это указывает на то, что любовь крепко пристает к сердцу людей с таким качеством, и если она овладеет ими, то никогда не уйдет. Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:
И поистине, долго дивлюсь я всякому, кто утверждает, что влюбляется от одного взгляда, и едва ему верю. Я считаю такую любовь лишь видом страсти, а чтобы она овладела в моих мыслях глубиной души и проникла за преграды сердца, то я не думаю этого. Любовь никогда не прилеплялась к моему сердцу иначе как через долгое время после того, как человек не покидал меня целую вечность, и я брался с ним за все важное и неважное. Таков я и в забвении и в тоске: я никогда не забывал дружбы, и моя тоска обо всем, что знал я прежде, поистине, заставляет меня давиться водой и задыхаться, глотая пищу. Спокоен тот, у кого нет этого свойства!
Я ни от чего не чувствовал пресыщения, после того как узнавал что-нибудь, – никогда не спешил ни с кем сдружиться при первой же встрече и не желал перемены в чем-нибудь из своих пожиток, – ибо я говорю не об одних друзьях и братьях, но обо всем том, чем пользуется человек из одежды, верховых животных, кушаний и другого.
Я не наслаждался жизнью и не покидала меня молчаливость и замкнутость с тех пор, как отведал я вкус разлуки с любимыми, и поистине, эта печаль постоянно ко мне возвращается и горесть забот непрестанно меня посещает. Воспоминание о том, что прошло, всегда делало мою жизнь горькой, когда начинал я ее сызнова, и поистине, я – убитый заботами в числе живых и погребенный печалью среди жителей мира. Аллах же хвалим при всяком положении, нет бога, кроме него!
Обо всем этом я скажу стихотворение, где есть такие стихи:
Но пусть не подумает думающий и не вообразит воображающий, будто все это противоречит моим словам, начертанным в начале послания, что любовь – связь между душами в их основном, вышнем мире, – напротив, это подкрепляет их. Мы знаем, что душу в этом нижайшем, мире окутывают завесы и постигают случайности, и окружают ее свойства земных сфер, которые скрывают многие ее качества, и хотя не изменяют их, но становятся перед ними. А на соединение можно действительно надеяться лишь тогда, когда душа к нему расположена и подготовлена, и после того как дошло до нее знание о том, что с нею сходно и согласно, и скрытые свойства души были противопоставлены сходным с ним свойствам любимой. Тогда душа соединяется подлинным соединением, без препятствия.
Что же до того, что возникает с самого начала из-за каких-нибудь явлений телесного предпочтения и одобрения взором, который не переходит за пределы красок, то в этом тайна страсти и ее истинный смысл. Когда же страсть увеличивается и минует этот предел, и совпадает с усилением ее сближение душ, в котором равно участвуют и душа, и природные свойства, – тогда она называется любовью.
Отсюда и входит ошибка к тому, кто утверждает, что он любит двоих и влюблен в двух разных людей. Это является лишь со стороны страсти, о которой мы только что упоминали, и она называется любовью в переносном смысле, а не в подлинном. Что же касается души любящего, то у него нет избытка склонности, который он мог бы обратить на дела веры и земной жизни) – как же быть тут увлечению любовью к другой? Об этом я говорю:
Глава о тех, кто полюбил какое-нибудь качество и не любит после того других, с ним не сходных
Знай – да возвеличит тебя Аллах! – что любви присуща действительная власть над душами и решающая сила; повелению ее не перечат, запрета ее не ослушаешься и власти ее не преступить; покорность ей неотвратима, и проникновение ее неотразимо. Она расплетает плотно свитое, ослабляет крепкое, размягчает застывшее, колеблет устойчивое, поселяется в оболочке сердца и разрешает запретное. Я видывал многих людей, которых нельзя заподозрить в отсутствии проницательности, и нет опасений, что пало их знание, расстроилось умение выбирать и ослабла их сметливость, но они описывали возлюбленных, имевших некоторые качества, не одобряемые людьми и недопустимые при красоте, и качества эти становились для тех, кто любил их, привычными и делались мишенью их страстей и предметом их одобрения. А после эти люди уходили, – либо забыв, либо вследствие разлуки или разрыва, или из-за какого-нибудь явления в любви, – но не покидало их одобрение этих качеств и не оставляло их предпочтение подобных свойств другим, более достойным, среди творений, и не питали они склонности к иному, – напротив, эти качества, одобряемые людьми, становились для них неприятными и казались им низкими, пока не покидали они здешнего мира, и кончалась их жизнь в тоске по тем, кого они потеряли, и в любви к той, с кем были они вместе. И не говорю я, что это было с их стороны притворным, – наоборот, это случается по истинному природному свойству и выбору, в котором нет ничего привходящего. Они не видят ничего другого и не заботятся в глубине своих помышлений ни о чем ином.
Я хорошо знаю людей, у чьих возлюбленных была несколько короткая шея, и после этого им не нравились женщины с длинными шеями. Знаю я и человека, который впервые испытал привязанность к девушке, немного малорослой, – он не любил ни одной длинной после этого. Я знаю также человека, полюбившего девушку, рот которой был слегка широк, – ему были противны нее маленькие рты, и он порицал их и испытывал к ним истинное отвращение.
И я описываю не тех, у кого недостаточна доля знания и образования, но говорю о людях, изобильнейше наделенных способностью познавать и наиболее достойных именоваться понятливыми и знающими. А про себя я расскажу тебе, что я полюбил в юности одну свою невольницу – рыжеволосую, и мне не нравилась после этого ни одна женщина с черными волосами, хотя бы были они на солнце или на изображении самой красоты. Я ощущаю это с тех пор в основе своей природы, и душа моя не соглашается на другое и совершенно не любит иных.
То же самое явление произошло с моим отцом – да будет доволен им Аллах! – И так продолжалось до тех пор, пока не пришел к нему его срок.
Что же касается многих халифов из сыновей Мервана[40] – да помилует их Аллах! – и в особенности потомков ан-Насира среди них, то они все созданы с предпочтением рыжего цвета, и ни один из них не расходится в этом с прочими. Мы их видели и видели тех, кто их видел, со времени правления ан-Насира и до сей поры, и все они русые, по сходству с их матерями, так что это стало природным качеством у них всех, кроме Сулеймана аз-Зафира – да помилует его Аллах! – я видел, что у него черные волосы и борода. Что же касается ан-Насира и аль-Хакама аль-Мустансира – да будет доволен ими Аллах! – то рассказывал мне везир, отец мой – да помилует его Аллах! – и другие, что оба они были русые, сероглазые, так же как и Хишам аль-Муайяд и Мухаммад аль-Махди и Абд ар-Рахман аль-Муртада – да помилует их Аллах! – я видел их неоднократно и входил к ним, и видел, что они русые, сероглазые, так же как их дети, и братья, и все их близкие. И не знаю я – по предпочтению ли это, вложенному в них всех природой, или так происходит по обычаю, который был у их предков на этот счет, и они его продолжают. Рыжий цвет ясно виден в волосах Абд аль-Малика ибн Мервана, внука Абд ар-Рахмана, правнука Мервана, сына повелителя правоверных ан-Насира (это тот, которого называют «отпущенным»)[41]. Он был лучший поэт из обитателей Андалусии во времена потомков Мервана и чаще всего воспевал рыжеволосых. Я его видел и сиживал с ним.
Но дивиться следует не тому, что полюбит безобразную, а потом эта любовь не будет сопровождать его в отношении других – так бывало, – и не тому, кому свойственно, с тех пор как он существует, предпочитать наиболее низкое, но тому, кто взирал взором истины, и потом одолела его случайная любовь, после того как он долго пребывал в согласии с общим мнением, и изменила она то, что душа его знала прежде, и сделалась эта перемена его природным свойством, а первоначальное свойство исчезло. И он знает преимущество того, чего придерживался он раньше, но, обратившись к своей душе, находит он, что она отвергает все, кроме самого низкого. Дивись же этому могучему одолению и великой власти!
И такой человек – действительно самый правдивый в любви, а не тот, кто украшается свойствами людей, к которым не принадлежит, и приписывает себе склонность, с ним несогласную. Он говорит, что выбирает, кого любить, но если бы отвлекла любовь его зоркость, и похитила его мысль, и унесла его проницательность, – поистине, стала бы она преградой между ним, и выбором, и желанием. Я говорю об этом в стихотворении, где есть такие стихи:
И еще я говорю:
Глава о намеке словом
Для всего, к чему стремятся, необходимо должен быть вход и способ, чтобы достигнуть этого, – един в создании без посредства только изначальный мудрец, – да возвысится хвала ему! – и первое, чем пользуются ищущие единения и любви люди, чтобы открыть то, что они чувствуют, своим возлюбленным, – намек словом. Они либо произносят стихотворение, либо говорят поговорку или стих со скрытым смыслом, либо задают загадку, либо домогаются разговора, и люди различаются в этом по мере их разумения и сообразно тому, что они видят от своих возлюбленных, – неприязнь, ласку, понятливость или тупость. Я хорошо знаю людей, которые впервые обнаружили свою любовь к той, кого они полюбили, стихами, сказанными мной; с этого или с подобного этому начинает ищущий любви, и если видит он ласку и облегчение, то прибавляет еще; когда же заметит он что-либо подобное, произнося стихи, упомянутые нами, или рассказывая что-нибудь из того, что мы определили, то ожидание ответа – либо словом, либо по выражению лица или по поведению – ужасное состояние между надеждой и отчаянием; если это и краткий миг, это все же приближение к осуществлению надежды или к прекращению ее.
Есть и второй вид намека словом, который бывает только после сговора, когда известно, что любимая любит. Тогда случается и сетовать, и заключать условия, и укорять, и укреплять любовь намеком или словами, в которых виден слышащему иной смысл, чем тот, что придают ему влюбленные. И отвечает слышащий на них ответом, который приводит к цели не словами, а тем, что достигает слуха собеседника и спешит к его воображению, – и вот каждый из говорящих понял другого и ответил ему так, что не понял их никто, кроме тех, кому содействует проникающее чувство, помогает проницательность и оказывает помощь опыт, в особенности если он уловил какие-нибудь мысли влюбленных, – а они редко остаются скрытыми от умеющего хорошо распознавать. Тут уж не скроется от него то, чего любящие желают. Я знаю юношу и девушку, которые любили друг друга. И пожелал он от нее, при одном из сближений, чего-то нехорошего, и сказала она: – Клянусь Аллахом, я пожалуюсь на тебя при людях, открыто, и опозорю тебя скрытым позором! – И, когда прошло несколько дней, явилась эта девушка на собрание к одному из царских вельмож и столпов правления и знатнейших мужей халифата, и было там большое число женщин и евнухов, веления которых боялись. А среди присутствующих находился и тот юноша, так как он был связан свойством с вельможей. В собрании были и другие певицы, кроме той девушки, и, когда дошло до нее пение, она настроила свою лютню и начала петь такие древние стихи:
И я узнал об этом деле и сказал:
Глава об указании глазом
Потом, когда наступит согласие и единомыслие, следует за намеком словами указание взглядом глаза. Поистине, оно занимает в этом смысле похвальное место и производит действие удивительное! Им разрывают и соединяют, и угрожают и устрашают, и отгоняют и радуют, и приказывают и запрещают; глазом бьют низких и предупреждают о соглядатае, и смешат и печалят, и спрашивают и отвечают, и отказывают и дают. Для всякой из этих разновидностей есть особое выражение взгляда, но установить и определить его можно, только увидев, и нельзя изобразить и описать эти взгляды, за исключением немногих. Я опишу небольшую часть этих разновидностей: знак концом одного глаза означает запрещение чего-нибудь; опущение век – знак согласия; долгий взгляд указывает на печаль и огорчение; взгляд вниз – признак радости; поднятие зрачков к верхнему веку означает угрозу; поворот зрачков в какую-нибудь сторону и затем быстрое движение ими назад предупреждает о том, про кого упоминали; незаметный знак концом обоих глаз – просьба; быстрое движение зрачками из средины глаза в уголок свидетельствует об отказе; движение зрачками посредине глаз указывает на запрет вообще. Остальное же можно постигнуть, только увидев.
Знай, что глаз заменяет посланца и постигают им желаемое. Четыре чувства – ворота в сердце и проходы в душу, и глаз острее их всех и правильнее в своих указаниях, и охватывает он действием наибольшее пространство. Глаз – верный разведчик души и ее проводник, ведущий на прямой путь, и блестящее ее зеркало, которым воспринимает она сущность вещей, улавливает свойства и познает ощущения. Сказано ведь: передающий – не то, что зритель, – и упомянул об этом Ифлимун[45], составитель «Чтения по лицам», и сделал он это своей опорой в суждении.
Достаточно видна тебе сила ощущения глаза из того, что если лучи его встретят другие лучи, ясные и чистые, исходящие либо от начищенного железа, либо от стекла или воды, или каких-нибудь блестящих камней, или других тел, гладких и сверкающих, имеющих блеск, яркость и сияние и примыкающих отдаленной своей стороной к телу непрозрачному, скрывающему и непропускающему свет и мутному, – они отражаются, и смотрящий видит и постигает себя воочию. Это самое видишь ты в зеркале; и подобен ты смотрящему на себя глазами другого.
Вот очевидное доказательство этого. Ты берешь два больших зеркала и держишь одно из них в правой руке, позади головы, а второе – в левой руке, напротив твоего лица; затем ты поворачиваешь их немного, пока они не встретятся и не окажутся одно против другого, и тогда ты видишь свой затылок, и все, что сзади тебя. Это происходит потому, что свет глаза отбрасывается к свету зеркала, которое сзади тебя, так как он не находит прохода в зеркале, находящемся перед тобой; когда же не найдет свет прохода и в этом втором зеркале, он возвращается к тому телу, которое напротив него. И если Салих, ученик Абу Исхака ан-Наззама, и оспаривал способность глаза к восприятию, то это слова ошибочные, и никто в этом с ним не согласится, даже если бы не было у глаза иного преимущества, кроме того, что его сущность – самая возвышенная из сущностей и выше их всех по месту, ибо она состоит из света. Не воспринимают красок ничем, кроме глаза, и ничто не бьет так далеко и не достигает столь отдаленной цели, как глаз, ибо он воспринимает тела звезд на отдаленных небосводах, и им видят небо, хотя оно очень высоко и далеко. И все это лишь потому, что глаз по природе своего создания близок к зеркалу, и он достигает неба по своему превосходству, а не потому, что пересекает пространства, останавливается в местностях и перемещается посредством движений. Этого нет ни у одного из чувств: вкусом и осязанием, например, воспринимают лишь то, что находится тут же, а слух и обоняние улавливают то, что к ним близко. Доказательство же превосходства, о котором мы упоминали, в том, что ты видишь кричащего, прежде чем слышишь голос, хотя бы старался ты воспринять то и другое вместе. А если бы восприятие обоими чувствами было одинаковым, глаз, наверное, не опередил бы слуха.
Глава об обмене посланиями
Потом, когда влюбленные сблизятся, следует пересылка друг другу писем. Письма совершают чудеса, и я видел, что люди, занятые этим, спешат порвать письма, распустить их в воде и уничтожить их след. Немало позора бывало по причине письма, и я говорю об этом:
И подобает, чтобы была внешность письма изящной, а предмет его – прекраснейшим. Клянусь жизнью, письма, поистине, заменяют язык в некоторые минуты, если затрудняется человек в выражении или смущается, или устрашен. Да и поистине, прибытие письма к любимой и сознание любящего, что оно попало к ней в руки и она его увидела, дает дивное наслаждение, испытываемое любящим, и заступает оно место свидания. Получить ответ и смотреть на него – радость, равная встрече, и поэтому видишь ты, что влюбленный прикладывает письмо к глазам и сердцу и прижимает его к груди. Я помню одного влюбленного человека, из тех, что знают, что сказать, и умеют описывать и отлично выражают языком то, что у них в душе, и хорошо рассуждают и проникают в тонкости вещей, – и он не оставлял обмена посланиями, хотя сближение было для него возможно, и дом его был близок к любимой, и недалеко было место посещения.
Что же касается разведения чернил слезами, то я знал человека, который это делал, а его возлюбленная платила ему тем, что разбавляла чернила слюной. Об этом я говорю:
Я видел письмо, которое написал любящий любимой – он порезал ножом руку, и потекла кровь, и опускал он в нее перо и написал ею все письмо целиком. Я видел это письмо, когда оно высохло, и не усомнился, что оно написано лаковой краской.
Глава о посреднике
Поделиться книгой: