Воспоминание о том, что она поклялась ему в верности, помогло ему пережить множество тяжелых моментов, согревало бесконечными холодными ночами, которых у него было не счесть до появления демона, когда он еще был самым обычным смертным, жившим в преддверии приближающейся войны. Он не забыл клятвы, данной ему Рапсодией, прежде чем он покинул ее, как потом выяснилось, в последний раз; он спрятал память о ней в самый дальний уголок своего сознания, туда, где хранились другие потери, и старался не доставать оттуда, чтобы не сойти с ума от боли.

«Клянусь Звездой, что в моем сердце не будет места другому мужчине, пока не наступит конец нашему миру».

Тот факт, что он, зная о ее абсолютном неприятии лжи, вырвал у нее эту клятву, держа в руках жизнь маленькой девочки, которой он уготовил страшную судьбу и еще более страшную смерть, — тот факт давно улетучился из его памяти. Она дала ему слово, а законы лириков запрещают нарушать обещания.

Если она сказала, что любит его, значит, это правда.

Боль потери, которую он испытал, когда во время одного из первых сражений Сереннской войны ему сообщили, что она исчезла, чуть не убила его. Рапсодия была совсем рядом, и он мог заполучить ее в любой момент. Но ее отнял у него Брат, дракианин, самый известный и опытный наемный убийца, даже более ловкий, чем он сам. Она пропала без следа, и потому он решил, что Брат ее прикончил, а тело выбросил в море, поскольку равнодушие убийцы к плотским удовольствиям ни для кого не было секретом. Он плакал, впервые на своей памяти, и его слезы, ядовитые, точно кислота, разъедали душу, наполняя ее слепой яростью, — он крушил все вокруг, сравнивал с землей целые деревни, убивал, поджег Широкие Луга в тщетной надежде, что огонь пожаров очистит его сердце от поселившегося там отчаяния.

А теперь он узнал, что она, как и он, осталась жива после гибели Острова, — наверное, перед самой катастрофой уплыла на каком-нибудь корабле вместе с другими намерьенскими беженцами, отправившимися на другой конец света, в Вирмленд, где они нашли приют. Она, как и он, обманула Время, отняла у Смерти добычу и вместе с остальными намерьенами и их потомками приобрела бессмертие.

И вышла замуж. Торговые суда принесли известие о королевском бракосочетании в Роланде, но он не обратил на него внимания, пока через шестнадцать веков тишины снова не услышал имя Рапсодии.

И тогда в его душе вспыхнула ревность. У него появилась новая привычка разгуливать по ночам в доках, где уличные девки и пьяные моряки становились его добычей, но он не испытывал никаких чувств, совершая эти убийства, он думал только об одном: может ли быть его Рапсодия той самой королевой из Роланда?

Не в силах больше бороться с любопытством, он призвал Куинна, одного из матросов, который, сам того не ведая, был его рабом, и отправил с приказом выяснить, не та ли это женщина, что поклялась ему в верности. Он молил Судьбу быть к нему благосклонной и мечтал услышать ответ: «Да, она жива». До прошлого вечера он боялся верить в то, что это может оказаться правдой.

А потом вернулся Куинн и подтвердил его величайшую надежду и величайшие опасения.

Она жива.

После стольких веков, после гибели Острова, опустившегося на морское дно, после путешествия, отнявшего жизни многих беженцев, после страшной войны она осталась жива, и, чтобы ее коснуться, нужно всего лишь переплыть океан.

Она продолжает носить кулон, который носила, когда он был с ней знаком. Она жива.

И вышла замуж.

И счастлива.

Его охватила ярость, и мысли приобрели черный оттенок.

Она его обманула.

Она нарушила данную клятву.

Она должна понести наказание за свой проступок.

— Почему? — переспросил он вслух, и у него задрожал голос от сдерживаемой из последних сил ярости. — Потому что я не встречал никого лучше ее. Девка для утех, устоять против которой невозможно. Талантливая шлюха, потаскуха, нарушившая данную клятву. Я хочу получить назад то, что принадлежит мне по праву.

Голос демона прозвучал настолько слабо, что сенешаль мысленно его сравнил с серым пеплом давно погасшего огня, растратившего всю свою силу:

«Только не снова. Давай не будем делать это еще раз. Вспомни о последствиях, вспомни, какими мы стали слабыми, когда ты отдался желанию поиметь женщину. Каждый ребенок, который рождается от тебя, разрывает мою сущность, нашу сущность, делает нас меньше. Удовлетворяй свою похоть при помощи крови и огня, забудь о женщинах. То, что остается потом… »

— На этот раз я не оставлю своего семени, — сердито буркнул сенешаль, все еще крепко держась за планшир, согретый теплыми лучами поднявшегося солнца. — Во время зачатия Фарона я был еще человеком, а моя кровь лишь слегка заражена твоей сущностью, — как помнишь, ты тогда еще не оправился после перехода в новое тело. Теперь же, через шестнадцать веков, проведенных в одном теле с тобой, я стал ф'дором. Во мне осталось очень мало — если вообще осталось — человеческой крови. А ф'доры, как и все представители Перворожденных рас, сами решают, открывать ли им свою душу в момент близости с женщиной. Поверь мне, я не намерен делать это снова. Я хочу, чтобы Рапсодия принадлежала только мне, и заставлю ее вернуть мне долг, заплатить за то время, что она у меня отняла. Не волнуйся, твоей силе ничто не угрожает.

Раздумывая над его словами, демон впал в долгое молчание, нарушаемое громким шумом, доносившимся из доков, где наступил новый трудовой день. Наконец в голове сенешаля прозвучал голос, тихий, словно уставший, смирившийся, но одновременно и твердый:

«Хорошо. Мы уедем, но обещай мне, что мы вернемся, как только ты получишь назад то, что тебе причитается. Мне будет не хватать казней, криков людей, охваченных ужасом, безумной красоты смерти, которую мы им несем».

Сенешаль задумчиво гладил рукоять Тайстериска, представляя себе лицо Рапсодии, каким оно было в тот момент, когда она поклялась ему в вечной любви. Она назвала его по имени, которое давно осталось в прошлом.

Майкл — так звали его в той, другой жизни. Он почти забыл об этом.

Майкл Ветер Смерти.

— Поверь мне, — в его словах звучала непоколебимая уверенность, там, куда мы направляемся, у нас будет множество возможностей нести ужас и смерть. Обещаю тебе, что безумная красота костров, которую мы дарим здешним жителям, побледнеет по сравнению с нашими деяниями, когда мы сойдем на берег.

ФИОЛЕТОВАЯ

НОВОЕ НАЧАЛО

Грей-си

7

Хагфорт, Наварн

ГЛАВНЫЙ ЛЕСНИЧИЙ с расстояния в сто пятьдесят ярдов докладывал о меткости стрельбы: двенадцать попаданий в центр, два — во внутренний круг, девять — во внешний, и лишь одно в самое яблочко.

Гвидион Наварнский вздохнул и показал, чтобы мишени из соломы поставили на место. Пока лесничие выполняли его указания, он встряхнул свой лук, затем ласково провел по нему рукой. Гвидион потратил почти целый год на его изготовление, старательно соединил дерево, рог и жилы, любовно ухаживал за ним. Он страшно гордился своим оружием, хотя и понимал, что ему далеко до настоящего произведения искусства. Лук, как и сам Гвидион, еще только учился, проверял свои возможности.

Сегодня юноша стрелял не слишком хорошо и считал, что не достоин своего оружия.

Он так сосредоточился на решении проблемы угла полета стрелы, что не слышал приближающегося топота копыт. Из раздумий его вывел голос Анборна, остановившегося рядом с ним:

— Ты меня разочаровываешь, приятель.

Черный конь громко фыркнул, и Гвидион, тряхнув головой, посмотрел на лорд-маршала, лучшего генерала намерьенской армии, который напряженно взирал на него из своего седла с высокой спинкой, точно хищная птица, следящая за мышью. Гвидион снова поднял лук.

— Прошу меня простить, лорд-маршал. Я отрабатываю стрельбу на дальность, но что-то сегодня у меня не ладится.

Он кивком поприветствовал адъютанта Анборна, пожилого представителя Первого Поколения намерьенов, человека с седыми волосами и изборожденным морщинами лицом, выдубленным солнцем и ветрами, который всегда путешествовал верхом и с парой заряженных арбалетов:

— Здравствуйте, Шрайк. Солдат кивнул ему и спешился.

Генерал фыркнул, совсем как его конь, и достал из-за спины пару костылей, которые были специальным образом привязаны к седлу.

— Меня разочаровала не точность твоей стрельбы, мальчик, а выбор стрел. Я вижу, тебе нравятся хлипкие лиринские палочки. — Анборн вздохнул с деланной печалью. — Мне следовало с тобой поговорить, прежде чем твоя приемная бабушка поселилась здесь и своими лиринскими глупостями напрочь уничтожила у тебя чувство полета стрелы.

Гвидион рассмеялся, затем придержал за поводья коня, пока лорд-маршал медленно спускался на землю. Шрайк стоял рядом, готовый мгновенно прийти ему на помощь, если он потеряет равновесие. За три года, прошедших с тех пор, как Анборн стал калекой, Гвидион ни разу не видел, чтобы это случилось.

— На самом деле Рапсодия теперь не слишком интересуется стрелами и луками, — честно признался он. — Но всякий раз, бывая в Тириане, она привозит мне оттуда меринские стрелы из белого дерева.

Анборн выпрямился, опираясь на две специально сделанные для него палки, и с укором посмотрел на Гвидиона:

— Значит, это твой собственный выбор? Ужасно!

— Я продолжаю заниматься стрельбой из арбалета, лорд-маршал.

— Ну, в таком случае простительно. А я уже было решил, что придется скормить тебя хорькам.

Гвидион Наварнский весело расхохотался.

— Возможно, вы как-нибудь расскажете мне, почему члены вашей семьи так любят скармливать неудачников именно хорькам. — Он взглянул на слугу, который нес кресло генерала. — Помнится, ваш брат, Эдвин Гриффит, угрожал точно такой же судьбой Тристану Стюарду на Намерьенском Совете.

— Тристан Стюард не достоин того, чтобы его сожрали хорьки. Слишком много чести для него, — с презрением бросил Анборн. — Да и хорьков жалко. — Он заметил, что лесник подает знак, и сказал: — Они готовы, приятель.

— Ну и чем вы занимались, лорд-маршал? — спросил Гвидион, вставляя стрелу. — Рапсодия сказала, что вы направились на юг, в Сорболд, на Побережье Скелетов.

— Точно.

Лорд-маршал с помощью Шрайка уселся в кресло на колесиках и положил костыли на свои теперь безжизненные ноги.

Гвидион Наварнский готовился сделать выстрел и одновременно задумчиво наблюдал за генералом. Впервые он увидел легендарного воина на похоронах матери и испытал настоящий ужас. Ему тогда только исполнилось семь лет, он был еще слишком мал и не знал о репутации генерала как человека неуживчивого и грубого. Да и сама внешность Анборна производила сильное впечатление: широкоплечий, могучий, с голубыми глазами, ярко горящими на темном лице, хранящем множество страшных шрамов, черные с проседью волосы, ниспадающие на плечи, — иными словами, все в нем пугало, и маленький Гвидион спрятался за спину отца, который все понял и не стал настаивать на том, чтобы мальчик вышел и поздоровался.

Но теперь, после Совета, который состоялся три года назад, он узнал Анборна лучше, восхищался им и любил, совсем как его крестный отец, Гвидион из Маносса, — испытывая огромное уважение, но с безопасного расстояния.

Было в глазах генерала что-то такое, чего Гвидион Наварнский не понимал. В своей юношеской мудрости он догадывался, что в душе человека, прожившего столько, сколько Анборн, и столько повидавшего на своем веку, есть мысли, чувства и осознание сути мира, которые ему не суждено сейчас понять, а может быть, и вовсе никогда.

Гвидион натянул тетиву и выпустил стрелу. Она отклонилась чуть влево, ударила в мишень, расположенную в ста шестидесяти ярдах, и унеслась в сторону.

— Проклятье!

Лорд-маршал уставился на него так, словно его поразило громом.

— Проклятье? — повторил он с возмущением. — Проклятье? О Единый Бог, чему учит тебя мой бесполезный племянник? Ты что, даже ругаться как следует не умеешь? Когда ты здесь закончишь, мы отправимся в город, найдем там подходящую таверну, где немедленно займемся твоим образованием, как и полагалось сделать уже давно. Тебя нужно научить самым необходимым вещам: пить, путаться с девками и ругаться.

— Честно говоря, я прекрасно умею ругаться, лорд-маршал, — вежливо заявил Гвидион Наварнский. Просто я боялся оскорбить ваш слух, зная, какой вы утонченный и скромный господин.

Анборн рассмеялся, а Гвидион снова натянул тетиву.

— Спасибо тебе. У моего племянника, в честь которого тебя назвали, были самые лучшие преподаватели, а именно я, научивший его ругательствам на языке драконов, — должен сказать, он превосходно подходит для этих целей. К сожалению, твоя физиология не позволит тебе полностью его освоить: без специальной диафрагмы в горле, имеющейся у драконов, ты не сможешь произнести некоторые весьма яркие звуки, но я не сомневаюсь, что, прожив с моим племянником несколько лет, ты сумел должным образом расширить свой словарь ругательств. Да и твоя «бабушка»… ну, Дающая Имя, наверняка знает парочку восхитительных словечек.

— Можете не сомневаться, знает. — Гвидион Наварнский выпустил стрелу, она попала в край внешнего круга, и он сердито пнул землю носком сапога. — Хрекин!

— Ага, ругательство на болгише, не слишком витиеватое, но очень даже неплохое. — На лице генерала появилось удивление. — И кто же тебя ему научил?

— Ну, когда мы с вами оказались под командованием сержанта Грунтора в почетной страже во время коронации Рапсодии в Тириане, он научил меня множеству полезных вещей. Например, как вынимать вшей из складок кожи на половых органах или как прочистить забитые носовые проходы так, чтобы ослепить своего врага.

— Понятно. — Анборн откашлялся, а Шрайк бросил косой взгляд на будущего герцога Наварнского. — Ну, оружия никогда не бывает слишком много, хотя данный вид до сих пор был мне неизвестен.

Гвидион Наварнский опустил лук, чтобы немного ослабить тетиву.

— Лорд-маршал, так вы мне расскажете, где вы были? Или я веду себя неприлично, задавая вопросы?

— И то, и другое. — Суровый воин оглядел юношу с ног до головы, и в его глазах появилось новое выражение — в них загорелось напряжение, граничащее с другим, более глубоким чувством, но Гвидион ничего этого не заметил, потому что сосредоточил все свое внимание на луке. — Я искал на Побережье Скелетов Кузена.

Гвидион Наварнский не поднял головы, продолжая заниматься своим оружием.

— А, понятно. — Он осторожно натянул тетиву, чтобы проверить, все ли в порядке, остался доволен и поднял голову. — Вы искали родственника по линии своего отца, Гвиллиама, или из семьи матери, Энвин?

Анборн вздохнул и посмотрел на луг, в его глазах появилось выражение, будто он заглянул в далекое прошлое.

— Ни то, ни другое. Я не имел в виду родственника по крови. Речь идет о древнем сообществе, братстве, рожденном в старом мире, в прежние времена. Братство воинов. Умелые солдаты, в совершенстве освоившие военное искусство за многие годы сражений, посвятившие ему жизнь и забывшие о собственных интересах. Кузены поклялись ветру и Серенне, звезде, которая зажигалась в небе над Серендаиром, покоящимся на дне моря на другом конце света. И друг другу. Они поклялись в верности друг другу.

Гвидион отложил лук, чтобы не отвлекать лорд-маршала, никогда не отличавшегося разговорчивостью, от рассказа.

Он почувствовал на себе взгляд Шрайка, но не стал поворачиваться и встречаться с ним глазами. По тому, каким напряженным был взгляд адъютанта генерала, он понял, что Анборн решил рассказать ему нечто очень важное, и решил быть достойным этой чести.

Анборн посмотрел на зеленое поле и высокую стену, ограждавшую Хагфорт: на бастионах стояли стражники, их тени казались длинными и какими-то неестественно тонкими в лучах солнца, клонившегося к закату.

— До определенной степени все солдаты — братья, они полагаются друг на друга и доверяют своим товарищам собственную жизнь. Так выковываются связи, которые не могут возникнуть никаким другим способом, ни по праву рождения, ни даже по взаимному желанию. Это становится твоим долгом, этого требует твоя душа — спасти товарища ценой собственной жизни, принять участие в сражении, которое гораздо более важно, нежели твое личное благополучие. После многих лет такой службы появляются два типа людей: одни радуются тому, что им удалось остаться в живых, а другие — что братство продолжает существовать. Первые собирают вещи и те крохи себя, что еще остались после стольких лет сражений, и возвращаются домой, к семьям, зная, что, как бы ни сложилась их судьба в дальнейшем, они навсегда стали частью некого единства, что они связаны с людьми, которых, возможно, никогда больше не увидят, но которые останутся с ними до самой смерти.

Он откашлялся и задумчиво посмотрел на Гвидиона Наварнского, словно изучал его.

— Вторые не возвращаются домой, потому что для них сам ветер является домом. А он никогда не остается на месте больше одного короткого мгновения, но всегда рядом, куда бы они ни пошли. Ветер невидим, но он есть всегда и везде, и они учились быть такими же. И чем больше человек становился похожим на ветер, тем меньше он думал о себе и своих нуждах. Разумеется, каждый солдат, который каждый день рискует жизнью не только ради своих товарищей и командиров, но и тех, кого он никогда не видел, тоже не слишком заботится о себе. Кузены были воинами, лучшими из лучших, и жили, следуя этому закону. В братство принимали в двух случаях: если человек демонстрировал исключительное военное мастерство, отточенное многими годами службы, или за самоотверженную и бескорыстную помощь другим людям с угрозой для собственной жизни.

Подняв лук молодого человека, Анборн повертел его, проверил тетиву, немного ее подправил.

— Ты слишком высоко натягиваешь тетиву, — сказал он и сделал знак Шрайку, который без единого слова достал белую стрелу из стоящего неподалеку колчана Гвидиона и протянул генералу.

Анборн чуть согнул древко стрелы и приподнял брови.

— Неплохо, — неохотно признал он, затем вставил стрелу и протянул лук юноше.

Гвидион молча кивнул.

— Человек становился одним из Кузенов, только когда его признавал сам ветер, — продолжал Анборн, внимательно наблюдая за Гвидионом. — Воздух, как огонь, земля, вода и эфир, является Исходной стихией, одной из пяти основ мира, но про него порой забывают. Его силу часто недооценивают, потому что редко видят, но она велика. В своей самой чистой форме воздух наделен жизнью и узнает тех, кто с ним сроднился, — Кузенов, которых еще называли Братьями Ветра. На Серендаире царила магия, ветер разгуливал там свободно и обладал могуществом. К сожалению, Нортленд, место, где родилась эта стихия, находится на другом конце света, поэтому здесь ветер не так силен, как там. Когда человек вступает в братство Кузенов, благодаря ли долгой службе или самоотверженной жертве, он слышит голос ветра, проникающий в его сердце и открывающий свои тайны. Благодаря этим знаниям он может спрятаться внутри ветра, путешествовать с его помощью или позвать на помощь. В призыве Кузена есть магическая сила, он проникает в сердце и душу, требует ответа. К нему прибегают только в самых крайних и безвыходных ситуациях, когда Кузен, зовущий на помощь, понимает, что ему грозит смерть и что из-за этого пострадают другие люди. Ни один Кузен, услышавший такой призыв, не осмелится его проигнорировать, потому что иначе всю оставшуюся жизнь его будут преследовать призраки и в конце концов он лишится рассудка.

— И вы услышали Призыв Кузена с Побережья Скелетов.

Гвидион Наварнский изо всех сил старался, чтобы его голос звучал ровно и спокойно, но возбуждение, охватившее его, победило, и жгучее любопытство, прозвучавшее в нем, разрушило торжественную тишину, царившую над лугом.

Шрайк наградил юношу внимательным взглядом, но Анборн лишь молча кивнул.

— Вы его нашли? Нашли Кузена?

Анборн тяжело вздохнул, вспомнив грохот волн, разбивающихся о черный песок, и густой туман, окутавший обломки судов, приплывших из старого мира и пролежавших на этом песке, не знающем времени, четырнадцать веков. Ветер сражался с голосом моря, пытался его заглушить, но потерпел поражение и утонул в реве бушующих волн.

— Нет, — покачал он головой.

Гвидион Наварнский снова погрузился в молчание, отошел от Анборна и выпустил стрелу в попугая, подвешенного на шесте в ста пятидесяти ярдах. Соломенную птицу отбросило назад, таким сильным был выстрел, а потом она дико завертелась вокруг собственной оси под удовлетворенные комментарии двух старых солдат.

Чувствуя, что ему удалось немного оправдаться за прошлые неудачи, будущий герцог снова повернулся к Анборну и Шрайку.

— Может быть, на его зов пришел другой Кузен, — высказал предположение он.

— Сомнительно, — мрачно ответил Анборн. — В старом мире Кузенов было очень мало, здесь же их практически нет. За последние семьсот лет я встретил только двоих. Элендра, лиринская воительница, которая возглавляла Первый флот беженцев, покинувших Остров, ушла из жизни после бракосочетания королевской четы. А еще…