Я мысленно расставил пульт, звукозаписывающую аппаратуру и оборудование для монтажа, на мгновение забыв о дороговизне всего этого. Было приятно помечтать. Стеллажи будут выглядеть неуклюже из-за скошенной крыши, но девятидюймовые ячейки в крайнем случае можно расположить по полу, а не вверх.

Что понравилось мне больше всего — так это сама атмосфера в помещении. Конечно, было душновато, но если на пару дней оставить окна открытыми и включать обогреватели в холодное время, это пройдет. Я задумался об акустике и потянулся к своей гитаре.

Вынув инструмент из футляра, я удивился, что после переезда он не нуждается в настройке. Я дернул струну, звук был глубокий, полный, мягкий, но с примесью твердости, которую можно ослабить или усилить — смотря по тому, как ударить. Я сыграл пару гамм, попробовал несколько сложных аккордов и переборов, проверил легкое усиление и меланхолическое затухание, минорную тональность, нежные звуки, коснулся басовых нот, пробежал до самых верхних ладов, наполнив помещение и свои уши музыкой, наслаждаясь теми редкими и вызывающими воодушевление моментами, когда чувствуешь полное владение инструментом.

Только шум с чердака заставил меня остановиться и осмотреть мансарду.

Я взглянул вверх, и, без сомнения, мой рот разинулся.

Звук затих. Почудилось? Я внимательно осмотрел потолок, остановил взгляд на квадрате люка, ведущего на чердак. Медленно встав и жалея, что в юности провел столько времени за просмотром фильмов ужасов, я шагнул вперед и оказался под люком. Он был всего в паре футов от меня, и, задрав голову, я осмотрел его.

Звук раздался снова, и мое сердце подпрыгнуло. Я попятился и чуть не уронил прислоненную к усилителю гитару. Когда я схватил ее за гриф, чтобы не упала, струны зазвенели. Я сжал гриф крепче, чтобы заглушить звук.

Но над другими звуками я был не властен. Они донеслись снова, словно кто-то суетливо скребся. Может быть, и не совсем так, было трудно определить.

«Ну, давай! — сказал я, по привычке разговаривая с собой, чтобы ободрить себя в трудных ситуациях. — Ты ведешь себя как незамужняя тетка! Впервые остался один в своем новом доме и струсил от первого же незнакомого звука. Там мыши. Что они могут тебе сделать? Загрызть? Это старый дом, и здесь должно прятаться множество всяких тварей. Черт побери, это не город, и здесь полно жильцов, не платящих за постой! Птицы, мыши, пауки...»

Но раньше коттедж был пуст.

«Нет, ты просто не заметил их в тот день. А теперь поднимись и взгляни».

Я пододвинул единственный в помещении стул к люку. Звуки затихли, но все равно это не воодушевляло.

Я сам не понимал, отчего так нервничаю — наверное, что-то вроде «страха перед неизвестным», — но, когда я влез на стул, мои колени заметно утратили твердость.

Теперь мое лицо было всего в нескольких дюймах от крышки люка, и я прислушался. Ничего. Ха! Никакого седовласого, гремящего цепями безумца в лохмотьях, с когтистыми руками, которого Флора Калдиан держала в заточении последние полвека, за то что он, она — ОНО! — являлось несчастным отпрыском семейства. Нет-нет. Никакого громыхания цепей, никаких безумных завываний, только...

О Боже, только это быстрое поскребывание. Вот оно снова послышалось по ту сторону крышки.

Я не совсем уверенно протянул вверх руку. Ладонь прижалась к дереву. Я толкнул.

Крышка с полсекунды упиралась, потом приподнялась. Всего на дюйм, не больше. Чернота внутри хранила тайну. Я начал медленно выпрямлять руку, и дыра стала расширяться, как темный беззубый рот...

— Майк!

Крышка люка захлопнулась, и я чуть не свалился со стула (кажется, сверху снова послышалось торопливое поскребывание). Я поколебался, руки потянулись попытаться еще раз, но голос Мидж снова позвал снизу:

— Майк, я вернулась! Ты где? Иди сюда, я принесла горячего — ну, оно было горячим — тебе на обед! Я так неслась из деревни, что оно не могло совсем уж остыть! Майк, ты меня слышишь?

— Эй! — крикнул я вниз.

Снова взглянув на люк, я пожал плечами. Заглянуть туда никогда не поздно. Вероятно, там только стропила и мыши. Торопиться некуда. А кроме того, я практически не завтракал и проголодался.

Во всяком случае, так я себя оправдывал.

Я соскочил со стула и спустился к обеду.

Серый дом

К тому времени, когда мы приступили к еде, «горячие» пирожки, что Мидж купила в деревне, были уже чуть теплыми, но, тем не менее, восхитительными и сытными. Я проглотил два, пока она справлялась с одним, и полез в мешок с яблоками, которые Мидж тоже привезла из деревни.

— Настоящий ужин я приготовлю вечером, — сказала она.

— Прекрасно, — ответил я между чавканьем. — Как там Кентрип?

— Хорошо. Люди в магазинах стали очень приветливы, когда узнали, где я живу.

— Ты им сказала?

— Они сами спросили в овощном и в булочной, не проездом ли я. Мне показалось, они держались несколько отчужденно, пока я не сообщила, что буду постоянным покупателем. Но и тогда смотрели с подозрением, пока я не сказала, что мы поселились в Грэмери. После этого они совсем растаяли.

— Рассказали что-нибудь о мамаше Калдиан?

— Не зови ее так, Майк.

Я посмотрел в потолок.

— Не хотел вас обидеть, Флора. Просто у меня такая манера.

— Они особенно о ней не распространялись, но, насколько я поняла, она была чем-то вроде местной легенды, хотя и жила очень уединенно.

— И неудивительно, если она жила здесь.

— Это не так уж далеко.

— Для старушки могло быть и далеко. Знаешь, мы ведь так и не выяснили, отчего она умерла.

— Надо полагать, от старости, — ответила Мидж, и в ее голосе послышалась нотка жалости. — Надеюсь, она не болела здесь в одиночестве.

— Сомневаюсь. Наверняка она могла позвонить друзьям или соседям. Да и медицинская помощь, наверное, была обеспечена. И все же жилось ей, наверное, грустно — в одиночестве, без родных.

Мидж повернулась на стуле, чтобы взглянуть в открытое окно на кухне.

— Не думаю. Не думаю, что в Грэмери ей было одиноко.

Ее глаза сосредоточились не на виде за окном, а на чем-то очень далеком, вне этой планеты.

— Ты становишься чудачкой, — предупредил я.

Мидж рассмеялась, вдруг вернувшись во времени и пространстве.

— Чудачкой, я? А кто лежал на рельсах и клялся мне в неумирающей любви? Кто ест крутые яйца прямо в скорлупе? Кто после Нового года пришел домой в полицейской каске и без брюк? Кто...

Я поднял руку.

— Яйцо я съел на пари. Да и было это в юности.

— Выходка с каской имела место два года назад.

— Видишь, как я повзрослел? Ладно, у нас много дел.

У меня такая стратегия — менять тему, когда почва ненадежна. Я встал из-за стола, и стул скрипнул по плиткам на полу. Мидж погладила меня по руке.

— Ты все утро работал не покладая рук, почему бы нам не сделать перерыв? Нет никакой необходимости все заканчивать сразу.

— Нужно многое отскрести, покрасить...

— Мы еще не все осмотрели. Давай сходим прогуляемся, подышим свежим воздухом, узнаем, где же мы живем.

— Ну, не знаю... — проговорил я, словно размышляя.

— Ну и мошенник же ты, знаешь? Ты сам ждешь не дождешься, когда сможешь вырваться от всей этой домашней дребедени.

Я улыбнулся.

— Ты права Работа никуда не денется до завтра. Поедем куда-нибудь?

— Нет, — презрительно бросила она. — Я хочу осмотреть окрестности. Хочу сходить в лес.

— Вон туда? Ты думаешь, он настоящий? Я полагаю, это просто декорация.

— Хихикай, хихикай, — сказала Мидж, покачивая головой.

Снаружи на меня пахнуло теплым воздухом, словно из открытой дверцы духовки, и я почувствовал, как это тепло просочилось мне в кости. Рядом жужжала пчела, порхала над цветами, выбирая. Шум крыльев над головой заставил меня обернуться и посмотреть наверх, и я увидел гнездящихся под свесом крыши птиц.

— Вот оно что, — проговорил я вслух.

Мидж с любопытством взглянула на меня.

— Вот оно что? — Она проследила за моим взглядом.

— Я подумал, у нас на чердаке мыши. Я уже собирался залезть посмотреть, когда ты позвала меня. А там, наверное, копошились птицы.

— Внутри?

— Не уверен. Они могли пролезть под навес. Я потом проверю.

— Мой храбрец, — вздохнула Мидж и увернулась от моего щипка.

Мы не стали подниматься по лестнице вокруг круглой стены, а взобрались по склону у прямой стороны коттеджа; я тащил Мидж за собой, хватаясь за ветви деревьев, которые склонялись сверху, помогая нам подниматься. Мы пересекли заросшую травой и кустарником опушку с растущими там и сям редкими деревьями и, держась за руки, как дети, зашли в лес.

Зайти оказалось не так просто, как сказать об этом, потому что сначала требовалось отыскать путь сквозь заросли папоротника и ежевики, которые как барьер густо разрослись вдоль края леса. В зарослях были промежутки, но почти не различимые на первый взгляд, и некоторые вели только ко второй защитной линии. Но в конце концов мы все же нашли путь, и коттедж позади вскоре скрылся из виду, а вокруг стало мрачно и сыро. Наши ноги тонули, словно в упругом ковре, и Мидж сообщила мне, что верхний слой почвы составляют перегнившие листья, растения и разложившиеся животные.

Последнее не вызвало у меня восторга, и мне не стало лучше, когда она добавила, что то, по чему мы ступаем, наполнено живыми организмами, которые растворяют и перерабатывают вышеупомянутое. Вот так лес процветает, а не заваливается год от года мусором — ничто не пропадает зря, все умершее, растения или животные, требуется для жизни чего-то другого. «Интересно», — подумал я, и это в самом деле было интересно.

Мидж с удовольствием показывала деревья и растения, не то чтобы стремясь расширить кругозор городского недотепы, а чтобы вызвать у меня интерес и вовлечь в новую среду обитания. Луб, ясень, платан, клен — я начал различать разные виды деревьев и их особенности (да я и не был таким тупым, как притворялся). Мидж объясняла, что в лесу существует несколько уровней. Первый — подпочва, верхний слой и нижняя поросль, включающий травянистые и древесные растения, молодые деревца, папоротники и прочее. Потом уровень кустарников с цветущими кустами, такими как боярышник, кизил, бузина и т. п. Над ними — лесная крыша, или шатер, как называла это Мидж. Там гнездились серьезные ребята, хищники вроде неясыти и ястреба-перепелятника вместе с шайкой прочих, таких как черные вороны и сороки.

Я упоминаю это не как урок по природоведению, а просто чтобы показать, как любит Мидж меня учить... — нет, неудачное слово, лучше сказать: читать мне лекции о природе. Она страстно хотела сделать меня ее частью, какой являлась сама, по-своему понимая, что теперь, когда я оказался вдали от суеты нашего прежнего образа жизни, мне потребуется сменить интересы.

И я подыгрывал ей не просто из удовольствия, но и потому, что искренне хотел охватить этот особый мир. Вы могли бы подумать, что насчет последнего мои иллюзии немного рассеялись, хотя это и не совсем так; полагаю, я просто искал чего-то большего, может быть, чего-то лучшего, чем знал до сих пор. Вероятно, так можно сказать про всех нас, но не у всех бывает возможность для перемены. Возможно, если бы я знал, что найду, я бы не так рвался к этому.

Мы остановились у поваленного дерева, большая часть сердцевины которого превратилась в коричневую комковатую труху, а остатки коры заросли зеленым мхом. Папоротник тоже принял участие в маскировке ствола, но смерть дерева витала вокруг, как призрак над могилой. Мой взгляд привлекли яркие красные пятна, и я подошел поближе рассмотреть их.

Опустившись на корточки, я через плечо сказал Мидж:

— Посмотри-ка! И после этого ты скажешь, что не бывает никаких гномов и эльфов?

— Я никогда не говорила, что их не бывает. — Она опустилась на колени рядом со мной. — Ой, Майк, я бы на твоем месте оставила это в покое!

Я пощупал мухоморы пальцем. Их пучок словно явился из детской сказки, с одной из иллюстраций Мидж, такими волшебными они казались со своими светлыми ножками и алыми в белую крапинку шляпками.

— Ядовитые? — спросил я зачарованно.

— От них несколько дней промучаешься животом. Это мухоморы, и их определенно не едят.

— А выглядят вполне мило. А эльфы, думаешь, дома? — Я постучал по шляпке.

— Эльфы никогда не выходят, если рядом люди. Давай не будем их тревожить, а то они могут напакостить.

Опершись руками о колени, я встал.

— Правильно. Не хочется, чтобы меня сглазили. — Я серьезно взглянул на Мидж. — Интересно, а бывают тут...

— Нет, Майк, насколько я знаю, такое «волшебство» бывает только в некоторых районах Уэльса. Очень сомнительно, что они растут в Гемпшире.

Могу сказать, что ее не обрадовало мое любопытство, и я придвинулся поближе.

— Знаешь, я бы и дотрагиваться не стал ни до чего подобного.

Она прислонилась ко мне.

— Меня пугает одна мысль, Майк. Если с тобой опять что-нибудь случится, как раньше...

Она не договорила, но я знал, что Мидж имела в виду мои прежние привычки, когда я кое-что покуривал, кое-что понюхивал — ничего сильнодействующего, никаких игл, только то, что быстро проходит, и этого было трудно избежать, вращаясь в кругах моих друзей-музыкантов. Как-то на одной вечеринке кто-то подсунул мне кокаин. Это обернулось печально, как рассказали мне потом, и все прошло лишь через три дня. Тогда Мидж не отходила от меня, а я не мог прийти в себя, я еле дышал, и она нянчила меня после, не брюзжа и не жалуясь, всегда ласковая, обращалась со мной как с заболевшим малышом. Мне повезло, что все обошлось без последствий для психики и без полицейского расследования — наверное, там решили, что я достаточно наказан, да и наркотик был не мой. И в общем касательно наркотиков на этом мой опыт и заканчивался. Больше я не пробовал. Да и до того они не вошли у меня в привычку, я не потреблял ничего сильнодействующего, так что бросить не составило труда. Но, может быть, теперь вы поймете, почему меня так потрясло то легкое одурение, что я испытал в первый день в круглой комнате. В жизни трудно избежать ошибок.

Я прижал Мидж к себе и погладил по голове, сама тишина в лесу успокаивала меня.

— Ты по-прежнему веришь мне, Мидж?

— Конечно, верю, — пылко ответила она. — Просто я не хочу снова так пугаться, вот и все.

Она выглядела такой маленькой и несчастной, что я не удержался от улыбки.

— Я скорее отрежу себе ногу, чем снова доставлю тебе такое беспокойство, — сказал я.

Она фыркнула, но в уголках ее губ заиграла улыбка.

— И где мне взять запасную ногу?