ПОЛИЦИЯ БОЙСЕ ДЛЯ ГРЭХЕМА ЕДИНСТВЕННЫЙ ОБЩИЙ ЗНАМЕНАТЕЛЬ ТИРЕ ВСЕ БЫЛИ ДРУЗЬЯМИ БЬЕРНСЕНА ИЛИ ДРУЗЬЯМИ ЕГО ДРУЗЕЙ ТОЧКА ГАРРИМАН.

– Имеются в виду те, кто умер в прошлом месяце. – Жестом обвинителя Грэхем наставил на профессора указательный палец. – Но ведь и вы были другом Бьернсена!

– Совершенно верно, – согласился Бич и стал задумчиво изучать собственные руки. – Мы с Бьернсеном очень старые друзья. Таких, как я, осталось совсем немного. – Он поднял глаза и посмотрел прямо в лицо собеседнику. – И еще я должен признаться, что у меня действительно много таких сведений, которые я собираюсь хранить в строгой тайне. Ну и что вы собираетесь со мной делать?

Этот дерзкий вызов мог бы смутить кого-то менее настойчивого. Но сыщик так легко не сдавался. Уперев руки в голени и подавшись вперед, он постарался изобразить на лице такое выражение, как будто ему известно гораздо больше, чем подозревает его оппонент, больше, чем он пока намерен открыть.

– Скажу вам откровенно, – начал он, – Ирвин Уэбб оставил тайное послание, которое нам удалось расшифровать. Оно содержало многое из того, что он обнаружил. Уэбб утверждал: эту картину необходимо показать миру – если такое зрелище не приведет к бойне.

– Бойня! – хрипло вырвалось у Бича. – Разве вам не достаточно того, что случилось с Силвер Сити? Один человек видит картину, смотрит на нее, думает о ней – и в единое мгновение тридцать тысяч людей расплачиваются за это своими жизнями, а может быть, и душами. Вот и сейчас самый опасный для вас враг – ваши собственные мысли. Зная самую малость, думая о ней, размышляя, прокручивая ее в мозгу, вы сами подставляете себя под удар, обрекаете себя на гибель. Вас выдает непроизвольная деятельность вашего же ума. – Взгляд его скользнул к двери. – Если вдруг люминещентный экран на двери засветится, ни я, ни весь цивилизованный мир уже не смогут спасти вас от немедленной смерти.

– Знаю, – невозмутимо ответил Грэхем. – Но риск, которому я подвергаюсь, ничем не больше вашего: к тому же, он не сможет возрасти, если я узнаю то, что уже известно вам. От большего знания смерть не станет больше. – Стараясь не смотреть на экран, он сосредоточил все внимание на сверкающих глазах собеседника. Если экран засветится, он увидит его отсвет в глазах Бича. – Раз уж бойня все равно произошла, несмотря на то, что истина не стала достоянием масс, навряд ли положение ухудшится, если истина выйдет наружу.

– Ваше предположение, – Бич саркастически усмехнулся, – построено на ошибочной предпосылке: плохое не может стать еще хуже. – Он не сводил глаз с экрана. – Когда-то не было ничего хуже лука и стрел – пока не появился порох. Не стало ничего хуже него – пока не появились отравляющие газы. Потом бомбардировщики. Потом сверхзвуковые ракеты. Потом атомные бомбы. Сегодня – бактерии и вирусы-мутанты. Завтра – что-нибудь еще. – Последовал отрывистый язвительный смешок. – Ценой слез и страданий мы начинаем понимать, что всегда есть простор для дальнейших усовершенствований.

– Охотно поспорю с вами, но только когда буду знать все факты, – парировал Грэхем.

– Поверить в эти факты невозможно!

– Но вы-то сами верите?

– Логичный вопрос, – с готовностью согласился Бич. – Только в моем случае о вере речи не идет. При чем здесь вера, если знание получено эмпирическим путем! Нет, Грэхем, я в них не верю – я их знаю! – Он задумчиво погладил подбородок. – Для людей сведущих неопровержимые доказательства, которые удалось собрать, не оставляют места сомнениям.

– Так что же это за факты? – не отступал Грэхем, всеми силами стараясь заставить ученого заговорить. – Что – развеяло по ветру Силвер Сити? Что прервало эксперименты целой группы ученых, прикончив их таким образом, чтобы не вызвать никаких подозрений? Что только сегодня убило начальника полиции Корбетта?

– Корбетт? Так он тоже погиб? Бич погрузился в длительное раздумье, устремив глаза через плечо собеседника на занавешенную дверь. В комнате повисла тишина – только настольные часы отсчитывали время, оставшееся до смерти. Один ум лихорадочно мыслил, другой с суровой неумолимостью ждал. Наконец Бич встал и выключил свет.

– Лучше наблюдать за экраном в темноте, пояснил он. – Садитесь сюда, рядом со мной, и не сводите с него глаз. Если он засветится, начинайте думать о чем-то постороннем, или само небо не сможет вас спасти!

Придвинувшись поближе к ученому, Грэхем устремил взгляд во тьму. Он знал: наконец-то дело вот-вот сдвинется с мертвой точки, и его безжалостно терзали угрызения совести.

«Ты обязан выполнить приказ! – не умолкал в нем внутренний голос. – Твой долг – связаться с Лимингтоном, как тебе было велено! Если Бичу придет конец, а вместе с ним – и тебе, то мир ничего не узнает, кроме того, что ты потерпел неудачу, как и все остальные, причем только потому, что не захотел выполнить свой долг!»

– Грэхем, – произнес из темноты хрипловатый голос Бича, положив конец покаянным мыслям разведчика, – мир получил научное открытие такой же величины и важности и такой же далеко идущей перспективы, как изобретение телескопа и микроскопа.

– Что же это?

– Способ расширения видимой части спектра далеко за пределы инфракрасного диапазона.

– Вот оно что!

– Его обнаружил Бьернсен, – продолжал Бич. – Как уже случалось с многими другими великими открытиями, он натолкнулся на него случайно, занимаясь чем-то совсем другим. Но сумел понять значение своей находки и получить практические результаты. Как и телескоп, и микроскоп, она раскрыла перед ним новый, доселе неведомый мир, о котором никто даже не подозревал.

– Новый ракурс, позволяющий увидеть то, что незримо присутствовало и раньше? – подсказал Грэхем.

– Вот именно! Когда Галилей, сам себе не веря, глядел в телескоп, он обнаружил то, что испокон веков было перед глазами несведущих миллионов, то новое, революционное, что перевернуло официально принятую и широко известную геоцентрическую систему.

– Замечательное открытие, – согласился Грэхем.

– Микроскоп дает гораздо лучшую аналогию – ведь он позволил увидеть факт, который с сотворения мира маячил у всех под носом и о котором тем не менее никто не подозревал. Факт, что мы всю свою жизнь соседствуем с бесчисленным множеством живых организмов, скрытых от нас за пределами нашего зрения, скрытых в бесконечно малом. Вы только подумайте, – настаивал Бич, голос его звучал все громче, – юркие живые твари, кишащие вокруг нас – над головой, под ногами, в нас самих. Они борются, размножаются и погибают в нашей же собственной кровеносной системе, и при этом никто о них знать не знал, даже не догадывался, пока микроскоп не прибавил остроты нашему слабому зрению.

– Да, это тоже великое открытие, – подтвердил Грэхем. Несмотря на заинтересованность, нервы его все еще были на взводе: он так и подскочил, когда собеседник случайно коснулся его рукой в темноте.

– Все это веками ускользало от нас – одно, скрываясь в непостижимо большом, второе – в невероятно малом. Точно так же ускользало и другое – затаившись в абсолютно бесцветном. – Глуховатый голос Бича дрожал от волнения. – Шкала электромагнитных колебаний занимает более шестидесяти октав, из которых человеческий глаз снособен увидеть всего одну. Вот за этим зловещим барьером, создаваемым нашим же слабым, ограниченным, беспомощным зрением, и скрываются жестокие, всемогущие господа, правящие каждым из нас с колыбели и до могилы, невидимо и безжалостно паразитирующие на нас – истинные хозяева Земли!

– Кто же они, черт возьми? Перестаньте ходить вокруг да около, говорите же Бога ради! – На лбу у Грэхема выступила холодная испарина, глаза были прикованы к сигнальному экрану. Он с облегчением отметил, что пока ни единый проблеск света не прорезал окружающую тьму.

– Перед глазами, наделенными новой зрительной способностью, они предстают в виде парящих сфер, сияющих бледно-голубым светом, – сообщил Бич.

– За их сходство с шарами живого света Бьернсен прозвал их витонами. Они не только живые, но еще и мыслящие! Они – властители Земли, а мы – лишь скот на их лугах. Они – жестокие и безжалостные повелители невидимого мира, а мы – их мычащие, потеющие, полоумные рабы, до того тупые, что только теперь прознали про свои оковы.

– А вы можете их видеть?

– Могу! Но порой готов молить Всевышнего, чтобы мне никогда не доводилось их увидеть! – В тесной комнате отчетливо слышалось дыхание ученого. – Все те, кто повторил последний эксперимент Бьернсена, обрели способность проникать за этот зрительный барьер. Увидевшие витонов уже не могли жить спокойно, начинали постоянно думать о них – и входили под сень смерти. На определенном расстоянии витоны умеют читать человеческие мысли с такой же легкостью, с какой мы читаем открытую книгу. Вполне понятно, что они немедленно пресекают распространение информации, которая может в конце концов привести к тому, что мы бросим вызов их многовековому господству. Они так же хладнокровно отстаивают свою власть, как мы отстаиваем свою – над животным миром, а именно – уничтожая противников. Вот и тот, кто последовал примеру Бьернсена и не сумел скрыть полученное знание в тайниках ума или невольно обнаружил его во сне, когда мозг был беззащитен, уже никогда не сможет ничего сказать. Помолчав, он добавил: – Не исключено, что нас ждет та же участь. – Снова повисло молчание, отмеряемое равномерным тиканьем часов.

– И вам, Грэхем, предстоит та же пытка, ибо знание несет в себе проклятие. Тренированный ум может постараться спастись, постоянно – ежеминутно, ежесекундно – контролируя свои мысли в часы бодрствования. Но кто из нас способен контролировать свои сновидения? Да, самая смертельная опасность – это сны. Не ложись в постель – она может взорваться!

– Я подозревал нечто подобное.

– Неужели? – Бич был явно удивлен.

– С самого начала расследования бывали странные, необьяснимые мгновения, когда я ощущал: просто необходимо начать думать о чем-то другом. Я не раз повиновался этому абсурдному, но властному импульсу – занять мысли чем-то посторонним, чувствуя, веря, почти зная, что так безопаснее.

– Только это вас и спасло, – подтвердил Бич. – Иначе вас бы давно прикончили.

– Неужели я владею своими мыслями лучше, чем такие гораздо более талантливые люди, как Бьернсен, Лютер, Мейо, Уэбб?

– Дело не в этом. Просто вам было легче. Ведь то, что вам приходилось контролировать, не выходило за рамки смутных подозрений. В отличие от других, вам еще не доводилось подавлять в себе мысли, содержащие ужасную истину во всей ее полноте. Настоящая проверка только начинается – посмотрим, на сколько вас хватит теперь! – зловеще добавил он.

– И все же, спасибо Всевышнему за эти подозрения, – пробормотал Грэхем.

– Похоже, что вас посещают вовсе не подозрения, – сказал Бич. – Если эти ощущения, несмотря на всю свою смутность и неопределенность, все же были достаточно сильны, чтобы в противовес инстинкту рассудка заставить вас повиноваться, то у вас скорее всего необычайно развито экстрасенсорное восприятие.

– Никогда не задумывался ни о чем подобном, – признался Грэхем. – Просто времени не хватало, чтобы копаться в себе.

– Такая способность встречается не особенно часто, и тем не менее она далеко не уникальна.

Встав со стула, Бич включил свет и выдвинул ящик большого каталожного шкафа. Порывшись в ворохе газетных вырезок, заполняющих ящик, он извлек одну из подборок и стал ее просматривать.

– Здесь собраны сведения о подобных случаях за сто пятьдесят лет. Вот Мишель Лефевр из Сент-Эйва – это во Франции, неподалеку от Ванна – ее не раз исследовали французские ученые. Они установили, что ее экстрасенсорное восприятие составляло шестьдесят процентов от нормального зрения. Хуан Эгерола из Севильи – семьдесят пять процентов. Вилли Осипенко из Познани – девяносто процентов. – Он извлек из пачки очередную вырезку. А вот самый смак! Взято из английской газеты «Тит Битс» от 19 марта 1938 года. Илга Кирпс, латышская пастушка из-под Риги, молоденькая девушка с интеллектом не выше среднего и в то же время научный феномен. Комиссия из ведущих европейских ученых подвергла ее самой тщательной проверке, в результате чего было установлено, что она, несомненно, обладает настолько развитым экстрасенсорным восприятием, что оно по силе своей превосходит обычное зрение.

– Посильнее, чем у меня, – заметил Грэхем.

Профессор сложил вырезки в ящик, потушил свет и вернулся на свое место.

– Сила бывает разной. Илга Кирпс – витонский гибрид. Экстрасенсорное восприятие – чисто витонское качество.

– ЧТО?!! – Грэхем весь напрягся, пальцы его вцепились в ручки кресла

– Это витонское качество, – невозмутимо повторил Бич. – Илга Кирпс – весьма удачный результат эксперимента, поставленного витонами. Ваш случай менее показателен, возможно, потому, что операция была проведена внутриутробно.

– Внутриутробно? Господи, уж не думаете ли вы?..

– Я давно вышел из того возраста, когда говорят не то, что думают, – заверил его Бич. – И когда я говорю «внутриутробно», то имею в виду именно это. Я хочу сказать, что не будь этих проклятых светил, мы сегодня не знали бы многочисленных осложнений, связанных с родами. Когда они бывают неудачными, дело вовсе не в несчастном случае, как обычно полагают! Грэхем, теперь я допускаю возможность явления, которое отвергал всю свою жизнь, считая его чистой воды абсурдом, – возможность непорочного зачатия. Я допускаю, что могли быть случаи, когда беспомощные, ни о чем не подозревающие жертвы подвергались искусственному оплодотворению. Витоны постоянно вмешиваются в нашу жизнь, ставя на нас, своих космических подопытных животных, тончайшие хирургические эксперименты!

– Но зачем, зачем?

– Чтобы выяснить, возможно ли привить человеку витонские качества. – Помолчав мгновение, Бич сухо добавил: – Зачем люди учат тюленей жонглировать мячами, попугаев – ругаться, обезьян – курить папиросы и ездить на велосипеде? Зачем они пытаются вывести говорящих собак и заставляют слонов выполнять дурацкие фокусы?

– Улавливаю параллель, – мрачно согласился Грэхем.

– У меня здесь еще тысячи вырезок, где говорится о людях, наделенных нечеловеческими способностями, страдающих от неестественных или сверхьестественных дефектов, рождающих жутких уродов, которых сразу же умерщвляли или прятали подальше от посторонних глаз. И о многих других, ставших жертвами непонятных экспериментов или необычной судьбы. Помните случай с Дэниелом Данглассом Хоумом, который на глазах у изумленной публики вылетел, как птица, из окна первого этажа? Это подлинный случай, когда человек обладал способностью левитации, а ведь именно так передвигаются витоны! Вам нужно прочитать книгу «Триумф чародея», там как раз говорится о Хоуме. Он обладал и другими таинственными силами. Только он вовсе не был чародеем. Он был витоночеловек!

– Силы небесные!

– Еще был Каспар Хаузер, человек из ниоткуда, – как ни в чем не бывало продолжал Бич. – Ничто не появляется из вакуума, так что Хаузер, как и все остальные, тоже где-то родился. Скорее всего, в лаборатории витонов. Быть может, такая же таинственная участь постигла и Бенджамена Бэтхерста, чрезвычайного посла Великобритании в Вене. 25 ноября 1809 года он скрылся за парой лошадей – и бесследно исчез.

– Я не совсем улавливаю связь, – возразил Грэхем. – Какого черта эти супертвари заставляют людей исчезать?

Даже сквозь темноту он уловил холодную, безжалостную усмешку Бича.

– А почему студенты-медики заставлярт исчезать бездомных кошек? Из каких ничего не ведающих болот исчезают лягушки, которых потом препарируют? Кто тащит из морга труп бродяги, так что кишки волочатся по мостовой?

– Брр! – Грэхем поежился от омерзения.

– Исчезновение – самое обычное дело. Что, например, случилось с экипажем «Марии Целести»? Или с экипажем «Розали»? Не были ли они подходящими лягушками, которых вытащили из ближнего болота? Что случилось с «Уаратой»? Не был ли человек, который в последний момент передумал плыть на «Уарате», наделен экстрасенсорным восприятием, или же он получил подсознательное предупреждение, поскольку оказался неподходящей лягушкой? Что делает одного человека подходящим, а другом – нет? Неужели первый живет под бременем постоянной опасности, а второй может всю жизнь наслаждаться покоем? Неужели в каждом из нас есть нечто особое, неуловимое, что означает: я обречен на смерть, а вы останетесь невредимы?

– Это покажет только время.

– Время! – презрительно фыркнул Бич. – Может быть, уже миллион лет мы таскаем на своем горбу дьявола и только сейчас, наконец, начинаем прозревать. Гомо сапиенс – человек, несущий бремя беды! – Он что-то пробормотал про себя, потом продолжил: – Только сегодня утром я изучал один случай, разгадать который не могут вот уже десять лет. Подробности опубликованы в лондонской «Ивнинг Стэндарт» за 16 мая 1938 года и несколькими днями позже в британской «Дейли Телеграф». Судно Англо-Австралийской линии водоизмещением 5466 тонн исчезло в единый миг. Современный, надежный корабль, спокойное море. И вдруг – ни корабля, ни экипажа из тридцати восьми человек. Они испарились посреди Атлантики, в пятидесяти милях от других судов, незадолго до этого отправив радиограмму, подтверждавшую, что все у них в полном порядке. Спрашивается, куда они все подевались? И где большинство из тех тысяч, которых годами ищет Бюро розыска пропавших без вести?

– Кому вы говорите! – Грэхем безуспешно пытался разглядеть в темноте спасительный экран. Он где-то там, на своем посту, охраняет их, как безмолвный часовой, но он способен лишь подать молниеносный сигнал о вторжении противника. А уж обороняться им придется самим.

– Ответ мне не известен, – признался Бич. – Да и никому не известен. Единственное, что можно сказать: их захватили силы, о которых мы только начинаем понемногу узнавать, силы неведомые, но ни в коем случае не сверхъестественные. А зачем их взяли – можно разве что догадываться. Они исчезли, как исчезали многие с незапамятных времен и как будут исчезать впредь. Вернулись единицы: что с ними сделали – так никто и не уразумел. Это те, кого потом распяли, сожгли на костре, расстреляли серебряными пулями и закопали, присыпав чесноком, или же упрятали в психушку.

– Может быть, – скептически заметил Грэхем. – Все может быть.

– Всего месяц назад стратоплан Нью-Йорк – Рио скрылся за облаками над Порт-оф-Спейн, что на острове Тринидад, и пропал. Только что его видели тысячи глаз, секунда – и никакого следа. С тех пор о нем никто не слышал. Девять месяцев назад точно так же исчез новый лайнер Москва – Владивосток. 0 нем тоже никаких сведений. Длинная череда похожих случаев тянется с самого зарождения аэронавтики.

– Припоминаю некоторые из них.

– А что случилось с Амелией Эрхард и Фредом Нунаном, с лейтенантом Оскаром Омдалом, с Брайсом Голдсборо и миссис Ф. У. Грейсон, с капитаном Теренсом Талли и лейтенантом Джеймсом Медкафом, с Нангессером и Коли? Возможно, кто-то из них потерпел крушение, но остальные-то нет, нимало в этом не сомневаюсь. Их похитили, как уже давно похищают людей: поодиночке, группами, целыми партиями.

– Нужно предупредить мир, – торжественно произнес Грэхем. – Открыть людям глаза.

– Вы полагаете, кому-то удастся предупредить, открыть миру глаза и остаться в живых? – язвительно осведомился Бич. – Сколько таких потенциальных открывателей уже сомкнуло уста и легло в могилу? И сколько еще тысяч витоны столь же успешно сумеют утихомирить навеки? Сказать – значит подумать, подумать – значит выдать себя, а выдать себя – значит погибнуть. Даже здесь, в этом уединенном убежище, какой-нибудь бродячий невидимка может нас обнаружить, подслушать и заставить поплатиться за то, что мы слишком много знаем. Вот цена неумения скрывать свое знание. Витоны безжалостны, абсолютно беспощадны, об этом свидетельствует тот страшный факт, что они взорвали к черту весь Силвер Сити, как только узнали, что нам удалось их сфотографировать.

– И все равно мир нужно предупредить, – упрямо твердил Грэхем. – Может быть, неведение и есть благо, зато знание – оружие. Человечество должно узнать своих угнетателей, чтобы сбросить их иго!

– Прекрасно сказано, – насмешливо отозвался профессор. – Я восхищен вашей силой духа, только дух – это еще не все. Вы слишком мало знаете, чтобы понять то, что вы предлагаете, невыполнимо.

– Для этого я и вам и пришел, – парировал Грэхем. – Узнать больше! Если л уйду отсюда, не получив всей информации, то в моей неосведомленности будете виноваты только вы. Откройте мне все, что вам известно, – о большем я просить не могу.

– И что потом?

– Всю ответственность и весь риск я беру на себя. Что еще я могу сделать?

Мрак и тишина. Двое застыли, глядя на экран, один, сгорая от нервного нетерпения, другой, погрузившись в невеселые раздумья. Только противоречивые мысли стремительно метались в тишине, отмеряемой неторопливым тиканьем часов. Как будто судьба всего мира дрожала на весах одного-единственного человеческого разума.

– Пошли, – внезапно произнес Бич. Включив свет, он открыл дверь рядом с по-прежнему безразличным экраном и зажег лампы в небольшой, но хорошо оборудованной лаборатории, где в полном порядке выстроились всевозможные приборы.

Потушив свет в комнате, из которой они только что вышли, Бич закрыл ведущую в нее дверь и показал Грэхему звонок, укрепленный на стене лаборатории:

– Если экран в соседней комнате засветится, сработает фоточувствительный элемент и звонок зазвонит. Если это случится, сразу же взбаламутьте как следует свои мысли – или приготовьтесь к худшему.

– Понял.

– Садитесь сюда, – велел Бич. – Он протер пальцы эфиром и взял пузырек.

– Реакция Бьернсена – синергическая. Вы знаете, что это значит?

– Она дает чисто ассоциативный эффект.

– Верно! Вы объяснили это по-своему, но весьма удачно. Это реакция, которая вызывается совместным действием препаратов, ни один из которых, взятый в отдельности, не смог бы ее вызвать. Можете себе представить, что это значит – проверить взаимодействие нескольких составляющих во всевозможных комбинациях: нужно провести астрономическое количество экспериментов! Синергетикой будут заниматься еще много лет. И на эффект Бьернсена могли не натолкнуться еще лет пятьдесят. Если бы у него самого не хватило ума распознать проблеск удачи, мы бы все… – он замолчал и, наклонив пузырек над мензуркой, стал тщательно отсчитывать капли.

– Что вы делаете? – спросил наблюдавший за ним Грэхем.

– Собираюсь обработать вас по формуле Бьернсена. На несколько минут вы потеряете зрение, но не пугайтесь: просто ваши палочки и колбочки должны перестроиться. А пока зрение будет изменяться, я подробно расскажу вам все, что мне удалось узнать

– Полученный эффект будет постоянным или временным?

– Он кажется постоянным, но я не стал бы утверждать категорически. Просто никто не прожил достаточно долго, чтобы удостовериться, насколько он продолжителен.

Поставив пузырек, он подошел к Грэхему, держа в одной руке стаканчик, в другой клочок ваты.

– Что ж, начнем, – сказал он. – А теперь слушайте внимательно, что я вам скажу кто знает, может быть, повторить уже больше не придется!

Сам того не ведая, он оказался пророком.

ГЛАВА 7

По диску заходящей луны проносились бледные клочья облаков. Густая, почти осязаемая тьма окутывала долину. Ночной мрак надежно укрывал дом, угрюмо затаившийся в ее глубине, и неясную тень, которая выскользнула из бронированной двери и метнулась под полог шумящих сосен.

У обшарпанного указателя, залитого лунным светом, тень на мгновение превратилась в силуэт мужчины, потом растворилась, слившись с темными деревьями. По тропе прокатился камешек, где-то хрустнула ветка – и снова вокруг только шелест неугомонной листвы да стон ветвей, колеблемых ночным ветром.

У конца тропы рябина укрыла своими ветвями узкий, стремительный, отливающий металлом корпус. Что-то темное, мелькнув у ствола рябины, слилось с машиной. Тихо щелкнул хорошо смазанный замок, раздался тихий, но мощный гул. Тревожно вскрикнула ночная птица, и металлический цилиндр, выскочив из глубокой тени, рванулся по дороге, держа курс на перевал.

Еще светало, когда тот же самый цилиндр уже стоял у стратопорта Бойсе. На одном краю небосклона мигали на фоне постепенно светлеющей мглы бледные звезды, другой розовел от лучей занимающегося дня. Утренняя дымка полупрозрачной пеленой висела над отрогами Скалистых гор.