– Так вот что ты дергаешься! Аж трясесся весь. Что ж ты раньше сопли распускал, а про дело ни-ни? Ну, молчишь гад! Послал боженька братца…

– Вадя, не кричи на меня. Куда б мы делись? Притом, я полагаю, что с нами играют честно.

Решетников осведомился:

– Ну а если здесь пожар? Или авария? Или что-нибудь еще? Связь-то должна быть с ними. В смысле, с командой.

Их разговор собрал в одну маленькую воронку внимание десятка-другого соседей. Все насторожились, когда Иван Балашов сделал изрядную паузу в беседе. Явно, не очень-то ему хотелось продолжать. Но несколько последних реплик превратили частный обмен мнениями в общественное дело. Микрореспублика слушателей молча вслушивалась, «воронка» набухла невысказанным «не томи!».

– Связь есть, – неохотно сообщил инженер. Прошелестел вздох облегчения. Преждевременный, как оказалось. – Только пользоваться ею не советую. Помочь ничем не помогут, разве дадут пару советов. А если сочтут, что пахнет серьезной аварией, или, не дай бог, пожаром, просто отстыкуют блок, и поминай как звали.

Бритый неестественно высоким голосом переспросил:

– Отстыкуют бло-ок?

Активистка, а она, оказывается, тоже выставила ушки, зло бросила:

– Что ж они по дороге нас всех не отстыкуют, мы ведь никому не нужное барахло!

На нее закричали:

– Дура!

– Гнида!

– Что ты мелешь!

– Рот закрой!

– Дура!

Когда шквал малость поутих, Вадим тихо так говорит:

– Ну что вы, дамочка, вместе с нами они потеряют все это железо, а оно тоже не копеек стоит. Дешевле довезти.

Бритый, задумчиво:

– Значит на месте, с-суки, приморят.

На этот раз никто голоса не подал. Ну да, они стали мусором, который наметали со всей Земли в колоссальные совки и выносили за дверь, неведомо куда. Кто-то тихо заплакал. Решетников повернулся к Вадиму и заговорил с ним в странном тоне. Он как будто не задавал вопросов, но был не прочь услышать подтверждение своим мыслям:

– Знаете, я читал все репортажи группы Сергея Диденко – Ричарда Тэлбота. Если я не ошибаюсь, из журналистов на Терру-II и Терру-III допустили только их…

– Других и я не помню.

– Они писали в критическом тоне, но, как я понял, ситуация в обоих случаях не безнадежна. У Диденко лицо честного человека. Я тщательно вслушивался в интонации его голоса, когда он выступал по TV. Никаких ноток фальши, насколько я мог уловить. Правда, от хороших знакомых я слышал, что с самого верха просачиваются неприятные вещи…

– Что?

– Цифры «падежа» колонистов за первые полгода по земному календарю. Для Терры-II это 20—25 процентов. Источник слухов у меня как будто надежный…

– Вопрос цены.

– Что вы имеете в виду?

– Да не знаем мы, где были ваши Диденко с Тэлботом и какого дьявола они там видели. За хорошие деньги вам найдут лицо честнее честного, голос поставят, как надо, слухи просочат, какие надо.

– Ну, знаете. Возможно, вам это покажется смешным в нашем блоке-бараке, но я привык считать себя интеллигентом. После Канта и Вольтера человечество просто не способно дойти до такой лжи и низости, которые вы только что в нем предположили.

– Ну-ну. Что на кон поставите?

– Знаете, да все, что угодно…

– Тогда писем почему нет оттуда? Какого черта писем не шлют? Ведь обратно идет порожняк, почту загрузить – тьфу, пушинка.

За Решетникова ему ответил брат:

– Вадик, им просто писать нечем и не на чем. Там такой, знаешь, реестр предметов первой необходимости! До бумаги-канцелярии не скоро дойдет.

– Не убедил. Что, ни клочка бумаги у них там? Но у администрации-то есть! Так? Да я бы по любому сделал себе клочок! Да анус бы порвал, но достал бы…

Тут прямо у него над ухом расхохотался Бритый.

– Шаришь, кент. Эти волчары братишек поперетаскали немеряно… Авторитетные люди были. Так чо, хоть один бы накорябал весточку, типа как оно. У нашей лохани ходка не первая. Ты, прикинь, я тут все прошмонал, в очко чуть по титьки не влез…

– Ну?

– Нигде ни хрена. На пересылках, в вагонах, в камерах по любому братишки просигналят. Тут подстава, в натуре тут подстава. Эх, приморят нас там падали козырные, с-сучья масть.

– Не приморят! – со своего места поднялся невысокий крепыш лет сорока с красным, обветренным лицом, в зеленой офицерской рубашке старого образца. Здесь мало у кого была приличная одежда, чаще заплата на заплате, но эта рубашка выделялась даже на общем фоне: вся в пятнах, какая-то жеваная, без половины пуговиц. Видно, пришлось ее владельцу хлебнуть горюшка до дна. Белесые джинсы поддерживала на поджарой недокормленной заднице толстая веревка… – Не приморят, – добавил он тише, – я майор танковых войск Юрий Смагин. У меня есть сведения, что населенные пункты на Терре-II имеются. Идет реальная колонизация.

– Так в чем подвох-то? – с недоверием спросил у него Вадим Балашов. Смагин поколебался и ответил:

– До отлета это была закрытая информация. Теперь, я думаю, все так или иначе узнают. На Терре-II идет война.

– О-о-о-ох… – разнеслось по блоку. Нельзя сказать, чтобы этот вздох был особенно горестным… Ну, война. Навидались, слава богу. Семь чеченских конфликтов, Полесский инцидент, путч в Татарстане, восстание русских меньшинств на Украине, Дагестанская бойня, голодные бунты в центральной России и так, по мелочи… Война – что? Уже некоторая определенность. Раз война, значит есть там, за что воевать. Это, конечно, гораздо лучше, чем непонятно какие дела.

– Колония Терра-II управляется международным административным комитетом от имени ООН. Это федерация малых свободных общин. Вот наш блок тоже станет общиной. Часть общин отделилась. Они образовали тоталитарную монархию и производят набеги на Колонию. Охотятся за припасами, оборудованием, рабами…

– А чем руководство Колонии занимается? Они что, безопасность уже не обеспечивают? – высунулась было Активистка.

Майор Смагин посмотрел на нее укоризненно. Нечто особенное проскальзывало в его мимике, движениях и голосе. Хоть и одет человек в дикую рванину, а сразу видно: причастен к серьезным делам. Общество живо наделило его авторитетными атрибутами: облечен доверием, владеет конфиденциальной информацией, старший товарищ, стоит у руля решений… Пять минут назад Смагин был каким-то бомжом из отставников, а теперь он поднялся на ступеньку над всеми. Даже хорошо, что он из наших, из простых, Общество будет на него надеяться.

– Я понимаю ваше беспокойство, – входя в роль, солидно начал майор, – но и вам надо понять кое-что. Силы и средства, которыми располагает командо… э-э-э международная администрация, ограничены. По правде говоря, численность охраны, ученых и адмкорпуса не достигает ста человек. Кадровых военных не более двух взводов минус понесенные потери в живой силе и технике. Есть сложности в осуществлении контроля на большой территории. На вербовочном пункте ООН нас ввели в курс. Колония организует силы активной самообороны – но только из специалистов командного профиля с опытом боевых действий… – он сунул руку в карман и достал сложенный вчетверо листок с печатью, – Вот мой контракт.

– Ну а что ж ты с нами-то, нищими-безработными? И видок еще тот… – Вадим критически обвел взглядом майорскую амуницию. Как ему показалось, на секунду Смагин растерялся. Видимо, за несколько десятилетий он врос в армейскую форму, и нынешнее ее отсутствие причиняло майору неудобство: офицер он, конечно, действующий, но какой-то, выходит, неполноценный… Потом припомнил правильный ответ:

– Необходимая маскировка. Не сеять панику среди колонистов. Обмундирование выдадут на месте.

– А-а-а, – понимающее подтвердило Общество. Ну, тогда понятно. Большая политика, военная тайна. Мы хоть и простые люди, но текущий момент нам ясен.

Уже почти благодушное настроение несколько подпортил громовой всхлип. А потом еще один. Матрона размазывала слезные потоки по лицу, икала, давилась едва сдерживаемыми рыданиями, а будь ей лет на десять-двенадцать поменьше, наверняка давно завыла бы пожарной сиреной. Девочки с обеих сторон шипели на нее: «Ой ну что ты, мама, люди смотрят!» Галина Петровна огляделась. Общество сконцентрировалось на ней и ждало приличествующих объяснений. Она ему и сказала:

– Дура я, дура! Говорили же, а я… и-и… ду-ура… – она закрыла голову руками и продолжала рыдательно сотрясаться. В этот момент Вадим Балашов, Решетников и еще пара людей, наконец, поняли, что это за птица. Просто волосы она перекрасила под блонд, а когда волосы прикрыты, лицо стало не в пример знакомее.

– Ермилина! Ты гляди, Ермилина! – воскликнули все четверо. Балашов при этом добавил эпитет, находящийся в дружественных отношениях с энергичной мужской прямотой.

И впрямь, это была Ермилина. Звезда социальной рекламы, которую в изобилии крутил по TV проект «Новая жизнь». Пышущая здоровьем женщина, добровольно записавшаяся в реестр колонистов. «Я хочу попробовать начать все сначала. Не надо этого бояться!» Полстраны видели ее на экранах. Кое-кто, говорят, купился. Больше народу, конечно, переключали каналы в самый первый миг ее очередного появления.

Бритый подскочил к матроне и дал ей плюху.

– За все, сучара, ответишь! – и дал еще одну затрещину, покрепче. Галина Петровна пихнула его, и Бритый отлетел далеко в проход между лавками. Но сейчас же поднялся, пошел на нее всерьез. Женщина испугалась. Надо отдать ей должное, в основном не за себя, а за девочек. Их она прижала к себе покрепче, телом что ли своим пышным собираясь их защитить. Юрий Смагин скомандовал Бритому:

– Отставить! А ну, отставить!

Бритый, ухмыляясь, достал заточку. Через сколько предотлетных контролей пронес он свою железяку! Бог весть, как.

– Начальник, пасть захлопни. Не твоя масть наверху.

Майор как-то стушевался, зато Решетников встал со своего места и прикрикнул:

– Как ты смеешь! – в сущности, главврач был уверен в поддержки всех прочих мужчин, а их в блоке было не менее сорока. Бритый повернулся так картинно, цыкнул, и вроде бы не глядя на Решетникова, подошел к нему вплотную.

– Ты, чмо… Лох вонючий. Закройся, тля. – и хотел ему что-то ответить главврач, да не смог. У самых глаз сверкнула заточка, а когда Решетников отшатнулся, кулак Бритого врезался в незащищенный живот. Врач ползал по полу, хрипя, а Общество не спешило прийти к нему на помощь. Общество растерялось от злобы и коварства Бритого. Тот опять подошел к Матроне.

– Ну, стерва, колись, за какие бабки тебя ссучили! – заточкой по щеке ей водит, а женщина сидит, не жива не мертва, лепечет что-то маловразумительное.

Вадим Балашов тем временем оказался за спиной у Бритого. Тихо так, слов зря не тратя, примерился и ударил гада кулаком по голове. Тот, однако, удержался на ногах и даже повернулся.

– Что ж ты сзади, как дешевка!

– На зоне-то небось петухом был? – говорит ему Вадим. От такой обиды Бритый рассвирепел и бросился напролом, хотя под черепной коробкой у него все еще звенели колокольчики. Только того и надо было Балашову. Чуть подавшись в сторону от несущегося на него быка, он заехал ногой по яйцам, а потом приголубил еще раз кулаком по затылку. Гад грянулся на пол и затих. Кто-то даже посочувствовал ему:

– Как-то вы его жестоко. Не по-мужски…

– Боксам не обучены, – огрызнулся Балашов, нашарил на полу заточку и сел на место.

– Спасибо вам. Ой, какое вам спасибо. – благодарила его Галина Петровна. Но Балашов сурово ей ответил:

– Молчала бы лучше, несушка. Цела, и радуйся.

– Нет, ну я вправду добровольно. Я не за деньги. Я так верила. Может хоть где поживем вслась, по-человечески. Я так верила. Я у них ни копеечки… А теперь, вишь, девочек своих на войну везу. На войну-у! – опять всхлипнула она, – по своей воле. Ой, какая ду-ура…

– Ну, давай-давай, заголосила. Сколько ослов тебе поверило, позаписывались! Теперь ладно, чего зря говорить. Утри сопли, как-нибудь устроимся.

Матрона сходила к удобствам, не отпуская девочек, привела себя в порядок, и загорелся в ее глазах интересный огонек. Так и сяк приглядывалась Галина Петровна к Вадиму Балашову и главврачу Решетникову. Мужчины крепкие, приличные мужчины. Этот, суровый, конечно, такой красавчик. Чисто цыган. С такими не страшно. Но странною причудой больше тянулась женская ее душа к Решетникову. Чем-то неуловимо приятным, даже томным, веяло от этого подержанного мужичка, который все никак не мог в полной мере разогнуться. Среди всей нынешней неудоби посетила Галину Петровну жаркая мысль, что муж бы вышел из такого человека очень даже подходящий. А стал бы мужем ее доктор, то и суровому цыгану позволила б кой-что… Словом, принялась Матрона вытирать решетниковский лоб мокрым платочком, уселась рядом с ним, а девочек пристроила с противоположной стороны.

– Ваня, проектировщик ты мой излюбленный! Часом не знаешь, что нам положено получить, какой-такой «гарантированный минимум»?

– Точно не скажу, Вадик. Прикинуть можно, конечно. Все это, видишь ли, прямо у нас под боком едет.

– Просвети.

– Ну, пойдем.

Оба Балашовых, Решетников под конвоем Галины Петровны и ее дочек, Активистка, живо пристроившаяся к ним, деловитый майор Смагин, а также еще трое-четверо представителей Общества, не вошедших в его «элиту», но тоже не без амбиций в голове, встали со своих мест и отправились к переборке, противоположной входу в шлюз-камеру. Тут к Вадиму прицепился Бритый. Он уже пришел в себя и быстро вычислил, чья сегодня сила.

– Братишка, ну… типа не усек, что ты в авторитете. Короче ша, никаких кипижей. Типа ты за старшого.

Балашов жил на свете не первый день. Убивать Бритого ему не хотелось. Ему нужно было получить хотя бы один шанс на выживание, и если надо было поворачивать эту толпу, куда потребуется для дела, он готов. Командовать, чтобы жить, это понятно, так уже бывало у него. Ненадежный кадр – Бритый. Но прибьешь его, и все почувствуют запах легкой смерти. Нет, совсем не нужен сейчас такой прецедент, иначе у многих зачешутся руки, трудно будет держать их в узде. Он глянул на Бритого холодно и сказал ему:

– Бросай блатные замашки. Будешь тут за простого мужика. Оборзеешь – враз прибью.

Бритый скривился. Весь его гонор бунтовал. Зудело пойти на отрицаловку, все тут разнести. Но Общество одобрительно загудело, круг стал плотнее… И Бритый испугался: у стаи появился сильный вожак, он не баба, за него и глотку перегрызут. Видно, с-сука, что не блатной, но крут. Нет, надо гнуться. Гнутый жив, а ломаного не склеишь.

– Все, все братишка. Ноль базаров. За мужика так за мужика.

– Ну смотри.

Это был хороший обмен для Бритого. Да, опустили его малость, за старшого ему тут не бывать. Но вот он стоит рядом со старшим, и говорит с ним, и вожак самолично определил, что быть Бритому в стае. А это значит, что он тоже в авторитете. То есть чуть повыше, чем прочие. И Общество молчаливо приняло его новый статус: мужик рядом со старшим. Даже Смагин, который хотел было что-то сказать по этому поводу, посмотрел вокруг и закрыл рот. Сейчас не стали бы слушать майора, все решилось без него.

Иван Балашов подвел их к люку высотой в рост человека, но втрое шире, чем дверь в пассажирскую каюту. Судя по размерам, люк был рассчитан на въезд разгрузочного кара. Слева на переборке висела табличка со словами «Имущество общины» – на английском, испанском, португальском, русском, польском, сербохорватском, арабском и еще на какой-то иероглифике.

– Любопытно, почему на французском и немецком не написали? – машинально осведомился Решетников. Активистка и Вадим Балашов ответили ему в один голос:

– А потому что не бывает этноизбытков у немцев и французов. Не возят их в колонии.

—…Вот за этой дверью сложено все то, что мы получили от Земли. Как я помню, объем проектируемой камеры хранения невелик. Точных цифр сказать не могу, давно это было. Помню только, что совсем немного, как большой чулан. Что там может быть? Ну, инструменты кое-какие, лекарства, небольшой запас воды, пока не адаптируемся к местной. Бак там есть для химически неактивной жидкости. Может, еды на несколько дней… Семена… Возможно, палатки. Опять-таки, предположительно, оборудование для малой электростанции, для ветряка, например. Точно, что никакого оружия, потому что ни ружейных шкафов со стойками, ни железных ящиков для боеприпасов мы не планировали… В лучшем случае, что-нибудь для охоты и рыбной ловли. Это, конечно, догадка. Но не должны же мы с голоду поумирать, пока получим первый урожай…

– Как войти? – поинтересовался Вадим.

– Никак. Видишь, паз для ключа в красном квадрате? Ключ у представителя местной администрации. Это, я так думаю, чтобы мы не передрались за дележкой прямо в полете. Он, представитель этот, по идее открывает, грузит нас и вещи на транспортеры, вывозит на свободный участок, а дальше мы сами разбираемся, кто во что горазд…

– Откуда ты все это знаешь, Ваня?

– Соседний отдел транспортеры проектировал. Правда, ни одного опытного образца я не видел. Так что, может быть, там что-то поменялось в планах.

Вадим моментально сообразил, сколько опасностей таит подобная тактика. Он развернулся к Обществу, встал на лавку и произнес маленькую речь:

– Нам потребуется величайшая дисциплина. Община выживет только в одном случае: если мы четко наладим разделение труда. Кто занимается урожаем, кто разведкой, кто строит жилище, а кто охотится и собирает все пригодное в пищу. Будет трудно. Но если мы обойдемся без драк, без нервов и четко организуем работу, тогда выживем. Любого козла, который захочет жить по своему, отдельно, мы вышибем в один момент. Пусть уходит без ничего, тут итак на всех мало. Бездельников тоже в три шеи. Баб и особенно детей придется поберечь. Законы ставит собрание общины. Вопросы есть?

– А ты вообще кто такой, что за всех говоришь? Тут и постарше найдутся… – подал голос пенсионерского вида мужчина в старом, но опрятном пиджачке с орденскими планками.

О таком подарке Вадим мог только мечтать. Активистка сейчас же крикнула пенсионеру:

– Да вы что, он дело говорит! Как вы можете! Как вам не стыдно!

И сейчас же откликнулась Матрона: