– Харч – это хороший аргумент, Огородник. Но людям кровь интереснее. Поверь моему опыту.
– Угу… – это Вольф откликается.
– Так. Защитника мы послушали. На ус намотали. Теперь вот что: пусть эта мразь тоже выскажется.
Разбойник тогда поднялся, ухмыльнулся очень нагло и отвечает:
– Сдается мне, это ведь не ты, мэр, такую мразь, как я, сцапал…
– А ты, я вижу, хочешь попасть на тот свет даже быстрее, чем мы все надеялись! Короче, давай по делу или заткнись.
– Сдается мне, вы думаете, будто бы Коротышка Бо может кого-то тут испугаться. Это вы зря. Коротышка Бо никого не боялся и не боится. Коротышка Бо вас даже не уважал, потому что вы в помойках роетесь, а он – вольный человек…
– Дерьмо, вольно плавающее… – это Алекс, который от заводских, сказал. Как отрезал.
– …да, Коротышка Бо – вольный человек. И он вас зауважал, когда вы его побили, а потроха его зверушек намотали на ножи. Хотите – вздерните его. Имеете полное право. Его жизнь одного евробакса, и того не стоит. Ему наплевать. Но я вам скажу, Бо помнит, если кто ему сделал доброе дело. Бо ценит. Если вы отвесите Бо пинка и отпустите на вольную волю, он вам за это даст слово не трогать ваш вшивый Поселок и отводить любого с Равнины, кто еще захочет тронуть ваш вшивый Поселок. А на Равнине мнение Бо кой-чего стоит. Давайте, решайте, Бо слушает.
Зря он выпендривался. Вот. Зря он. Все разозлились еще хуже. Даже не кричит никто, все помалкивают, под ноги смотрят, ждут, наверное, когда веревку принесут. Только Вольф сказал:
– И чего ты ради него старался, Огородник? У него ж понимания – ни на понюх табаку. Видишь?
А я как раз ступню почесал. Очень хорошо!
– Да, я вижу, что дерьма в нем хватает. Еще я вижу, что это все-таки человек, а не поганка – ногой пнул и дальше пошел.
Вольф на Огородника за эти слова очень разозлился, весь покраснел, мелкие слюнки у него изо рта брызжут:
– Челове-ек? А во сколько его ценить, человека, в наших-то местах? Когда тьфу – и нет его! А? А? Что за чушь ты тут порешь, адвокатишка? Ты видел, как сюда из города народ толпами пер и дох прямо на улицах? Ты видел, как мы их трупы поедали? А под Фиолетовый Морок ты попадал? А под серый снег, от которого счетчик зашкаливает? Что ты видел, Огородник? Что ты вообще видел?
– Я видел, как сгорают за несколько секунд боевые крейсеры, набитые людьми, как огурцы семечками. Я видел, как в бой ушло без малого две тысячи человек, целая бригада, а вернулось всего восемьдесят. Это были красивые, сильные, молодые мужчины и женщины. Война их съела, не прошло и нескольких часов… И все равно, я вам говорю: жизнь человеческая – не глоток воды, она чего-то стоит! Я вам это говорю!
Он почти кричал, никогда я таким его не видел. Совсем другой Огородник, совсем мне не знакомый Огородник.
– …И еще я скажу вам, убийство – это отрава. Человеку должно быть трудно нажать на спусковой крючок. У него руки должны дрожать при этом. А лучше бы вообще никогда не делать этого. Так зачем же вы, хоть и бедные люди, а все ж не бандиты, всем народом хотите прикончить эту мразь?! Чтоб попробовать, а потом искать – кого бы еще вздернуть? На
– Око за око, Огородник, – спокойно так говорит Фил Малютка.
А меня как бы дернуло, я вспомнил, да. Я очень важное вспомнил. Он, Огородник, видел, как много народу поубивали. А мне сказали один раз: «Цени, парень, ото всей роты один ты живой остался!» Я тоже видел, я тоже знаю!
И сразу я заволновался, сразу сердце мое забилось-забилось…
– …Нет, мэр, не согласен с вами. – Тоже так спокойно отвечает Огородник. – Я в этом дерьме пачкаться не хочу и другим не советую. Если око забирать за око, то мы все тут друг друга перережем. И года не пройдет!
– Значит, пора и тебя ножичком пощекотать! – Заорал Вольф. – Кем бы ты там ни был, а ты чужак. Ты чужак, ты сам – вонючка!
– Что ты мешаешь людям, Огородник, они хотят позабавиться, им больно за вчерашнее… – опять же спокойно говорит мэр.
– Хороша забава! – отвечает Огородник.
– Уйди, парень… – это Бритый Эд шипит. А сам с места встал и поближе к Огороднику подбирается.
– Отойди, отойди, отойди! – это Хромой шумит.
– Ножичком… пощекотать…
– Сука, еще защищает его!
– Не доводи людей, лучше не надо…
– Да вали же ты, придурок!
А Огородник им отвечает:
– Не лезьте. Я его так же защищать буду, как вас вчера защищал. Понятно?
– Уйди-и-и-и-и!!! – Хромой завыл.
– Ты же нормальный, Огородник!
– Брата моего из-за этой гадины…
– Значит, обоих пора хоронить.
Вольф, Бритый Эд, Хромой, Шляпа, Тюря – все уже повставали и помаленьку окружают Огородника. А я не знаю, чего мне делать-то… Длинный Том сидит, голову руками обхватил, Алекс – нога за ногу, будто ему и дела нет, чего тут будет… Женщина бормочет:
– Да вы, ребята, с ума сошли… Своего же…
– А-а-а-а-а-а-а!
У меня мимо уха чего-то – свисть! Чего это? Ой-ой! Огородник прямо из воздуха ножик поймал! Это Кейт ножик бросила. Закричала, а потом ножик бросила.
И опять у меня мимо уха – свисть! Я даже не испугался, я как-то понял все потом, а сразу-то я ничего не понял. Выходит, и Огородник этот ножик обратно кинул. Куда?
– Сволочь! Сестру!
И Бритый Эд на него бросился. Но на полдороги поскользнулся. Да. Пол в великом магазине гладкий, очень гладкий. Сыро было, морозно было, пол под ногами скользил. Ну. Бритый и упал. А я вставать начал, может, я подумал, надо Огороднику как-то чего-то помочь? Ну, не знаю как, но…
Дыщ-щ-щ!
Вот я завставал, а как раз Вольф на Огородника летел. И от меня Вольф шарахнулся, тоже упал, ногами прямо на Бритого упал, а боком об пол ударился. А я его даже ничуть не задел. Они ворочаются-ворочаются, а Хромой уже и свой ножик вынает. И Тюря тоже вынает, а он – такой бугай!
– Стоя-а-ать!!
Малютка со своего места вылетел, быстро-быстро подлетел к куче, ну, к Вольфу с Бритым, и р-раз ногой по куче! Р-раз еще, р-раз еще, р-раз еще!
– Ну, хватит?
– Все, Фил, все, я в порядке… – это Бритый ему говорит, а Вольф молча уползает.
– Ты, Тюря, спрячь железяку, и чтоб я не видел вообще!
Тюря ножик прячет, а Хромой со Шляпой стоят как стояли. Очень напрягнутые. Нет, неправильно сказал. Правильно надо сказать «напряженные». Я думал, народ у нас вообще тихий, а оказалось, что народ у нас буйный…
Вдруг Алекс захихикал-захихикал.
– Ты чего? – Длинный Том спросил.
Заводской пальцем показывает, и все тут хихикать начинают. И я хихикаю. Потом такое ржание уже стоит, аж стонут. Никак остановиться не может никто. Даже Малютка ржет.
Бритая Кейт, обвинительша, у лавки дергается. Ее же ножик, ну, когда его Огородник бросил, прокурорицыну куртку к лавочной деревянной спинке пришпилил. И Кейт давай наяривать! Рвется-рвется! Ножик вынуть из деревяшки никак не может, а куртку дерануть жалко. Вот, подошел Бритый Эд, ножик потащил, а все равно ничего не получается. Он этот ножик туда-сюда, ножик из деревяшки не вынается. Вот. Вдвоем они только с Вольфом ножик вытащили.
– Кончили забаву! А ну-ка тихо! – мэр всех угомонил.
Теперь опять будет не до смеху. О-о-ох…
– Потрясли животами, и хватит. Делом займемся. Короче, все кому положено, высказались. Теперь подписи ставим. Сели все по местам!
И все сели.
Тюря листок берет и на Огородника косится:
– А если, Огородник, тут будет шесть подписей, ты тоже между нами и гаденышем встанешь?
– Я не знаю. Раньше думал: не встану, не буду препятствовать. Подлость сделаете – да. Грех совершите – да. Но все-таки это будет суд, а не расправа. Значит, такова воля Поселка. А теперь посмотрел на тебя и на прочих… Нет, не нужна мне
И Тюря подпись свою поставил. А потом Бритый Эд поставил. Без разговоров. А потом еще Шляпа поставил. Сказал только:
– Собаке и смерть собачья.
И вот, понятно, все тоже подпишут. Настроение такое: раз одни подписались, значит, другие тоже подпишутся.
Следующим Хромой подписал. Улыбается Хромой, говорит:
– Здоровый у нас тут народ. Все понимают, что правильно и что неправильно… Вот только мне мало, ребята. Он тут людей наших косил направо и налево, а мы всего-навсего вздернем его… Несправедливо. Нет, я спрашиваю вас всех, есть тут справедливость? Мое мнение: как подпишем, надо бы посовещаться, – может, помучить его маленько? Чтоб легко и просто не ушел… Как думаете?
– Обсудим, – ответил ему Малютка, – а сейчас не задерживай бумагу, дальше двигай.
И пришла бумага ко мне…
А очень холодно, ужасно холодно. Кончики пальцев моих совсем-совсем замерзли. Почему это они все на меня накинулись? Зачем это я им понадобился? Надо бы им было найти большого человека и его спросить. А я – маленький человечек, как зеленая лягушечка под коряжкой…
«Цени, парень, ото всей роты один ты живой остался…»
Я хотел подписать, но сильно неудобно мне стало. Вот, Огородник – хороший человек, а ему не нравится прибить разбойника. А Вольф – плохой человек, очень злой. И Тюря злой, я знаю же. А Бритый еще хуже, он кусачий, как собаки были, когда еще были собаки. Ну, когда еще не съели всех собак. Вот. А Хромой – тот вообще расписной паразит. Шляпу я не знаю, а Малютку не поймешь, он хитрый. И всем им нравится разбойника прибить. Вот оно как. Один хороший против, три плохих за, и еще один за, которого не поймешь, и еще один за, которого я не знаю…
Ой-ой!
Чего сделать?
«Цени, парень, ото всей роты один ты живой остался…»
Побьют меня, если я не буду подписывать. Или совсем забьют, все мне попереломают. Вот.
А я сражался. Не хочу их больше пугаться. Если надо, я с ними тоже сражаться стану.
Чего мне хочется? Я чего хочу? Не Огородник чего хочет, и не Малютка чего хочет, и не Бритый чего хочет, и не все чего хотят, а я чего хочу? Ну… как… вот… я… я знаю, чего я не хочу, чего мне не нравится. Мне не нравится грубость и злобность. Я хочу тихости, и чтобы все были добрые. И никто бы никого не обижал. Ханна один раз сказала: «Экий ты кроткий!» Это не как крот, это такой милый, хороший, незлобный кто-нибудь. Не как собака. Какое хорошее слово! Кроткий… Вот, кроткий бы ни за что никого не убил… Один я ото всей роты остался. А вчера… вчера сколько народу поубивали? А еще раньше сколько народу померло разными способами, когда Мятеж был, и еще после Мятежа? Нет же, пусть еще одного не убьют, пусть еще один поживет…
И я сказал:
– Надо быть добрыми людьми…
А ничего подписывать не стал. Отдал листок Боунзу.
«Цени, парень…»
Они все вокруг молчат, они все на меня смотрят. И я тогда еще сказал:
– Надо быть кроткими людьми…
Тогда Бритый Эд как захрипит на меня:
– Убью тебя… Потом найду и убью тебя, засранец… Не прощу. Запомни, муха навозная, никогда тебе не прощу…
И Бритая Кейт туда же:
– Одно дело тебе доверили серьезное, придурок, и то сделать не смог. Ты думаешь, чего ради тебя в олдермены…
– Цыц, Кейт! – это Малютка.
И Эд хрипит:
– Убью тебя…
– Я не придурок.
А чего она еще про олдеремнов-то? Я не понял. Ну да, олдермен я. Вот и не хочу подписывать. Да. Ну. Хотя очень мне страшно. Но я олдермен, и я не должен же бояться совсем ничего…
– Ладно-ладно! – говорит старик Боунз, – уже бумага у меня. Чего привязались к убогому?
– Я не убогий.
– Да, Капрал, да старина. Прости, это я глупость сказал.
Малютка ему тогда:
– Не трепи, Боунз. Люди мерзнут.
А Боунз вздохнул так тяжко два раза и говорит:
Поделиться книгой: