— Я купила для твоей мастерской цветок.

— Правда? — Он взял горшок из ее рук. — Спасибо.

— Это трилистник, — сказала она. — Мне кажется, он сюда очень подходит.

— Да, мне тоже так кажется. Я очень тебе благодарен.

— Только не забывай поливать, смотри, чтобы он не засох. — Она посмотрела на потолок. Два люка были уже установлены. Он был прав, комната выглядела совсем по-другому.

— Ты, я смотрю, хорошо поработал.

— Сегодня Камерон придет и поможет мне все закончить.

Она огляделась вокруг. В конце концов, эта квартира принадлежит ей, так что ей тоже интересно знать, что здесь про исходит. У двух стен стояли картины. Напротив окна — мольберт с чистым холстом. Посредине комнаты — огромный рабочий стол, уже заваленный кистями, красками, тряпками, карандашами, мелками.

— Устраиваешься основательно. Ну, не буду тебе мешать. Но тут одна из картин просто притянула ее к себе — это были дикие наперстянки на жемчужном фоне.

— Они растут вдоль дорог в Ирландии, — сказал Сет, — в графстве Клэр.

— Какая красота! Я никогда не видела наперстянку, растущую вдоль дорог в Ирландии, а вот теперь кажется, что видела.

— Постой здесь, просто стой и не двигайся, — сказал он, бросаясь к рабочему столу. — Всего десять минут. Нет, вру, двадцать самое большее.

— Извини, что ты имеешь в виду?

Он сгреб мелки и передвинул мольберт.

— Не смотри на меня. Смотри на картину с наперстянками.

— У меня совсем нет времени…

— Да-да. Подбородок немножко вправо. Расслабься. Только дай мне поймать это мгновение.

Его глаза смотрели на нее так напряженно, как-то даже одержимо, что ее сердце начинало биться быстрее каждый раз, когда он бросал взгляд на ее лицо. Сама не понимая, почему она позволяет собой командовать, Дрю замерла и смотрела на цветы. Как бы они украсили ее спальню.

— Сколько стоит эта картина?

Он проворчал что-то себе под нос и продолжал работать.

— Не поворачивай голову, можешь только перевести взгляд. А теперь смотри на меня. Какое у тебя лицо!

— Я, конечно, очень польщена, что оно тебя так заинтересовало, но мне пора открывать магазин.

— Еще пару минут.

— Хочешь узнать мое мнение о людях, которые не понимают слова «нет»?

— Не сейчас. — Займи ее, пусть продолжает говорить, думал он. — Так ты действительно хочешь эту картину с наперстянкой?

— Это зависит от того, сколько ты за нее запросишь.

— А ты довольна цинична.

— Цинизм — не такое уж дурное качество.

Ему хотелось сделать не только этюд. Он должен написать портрет. А еще — гладить ее по этим шелковым, густым, черным волосам.

— Давай договоримся так: ты позируешь — и картина твоя.

— Я ведь только что это сделала.

— Нет, я хочу написать твой портрет маслом. И акварелью. И в пастельных тонах. И в постели.

Он много думал о ней в эти дни. Достаточно, чтобы понять: она привыкла, что все всегда пытаются обратить на себя ее внимание. Поэтому он решил подождать, пока она сделает первый шаг. И она его сделала, подарив Сету цветок.

— Но у меня же магазин.

— Выдели для меня час утром, до открытия магазина, и часа четыре по воскресеньям.

Она нахмурилась. Вообще-то это не так уж и много. А картина — просто восхитительная!

— А сколько времени это займет?

— Ну, этого я тебе сказать не могу. Это все же искусство, а не бухгалтерия.

Она подошла к мольберту, чтобы посмотреть, что он там нарисовал. Она ожидала увидеть просто набросок, но увидела тщательно выписанные черты лица, все было на месте — и тени, и изгиб губ. Это было просто потрясающе!

Она сама себе понравилась. Правда, выглядела она несколько замкнутой и очень, очень серьезной.

— Я тут не очень-то приветлива.

— Согласись, что ты и не была настроена на дружеский лад.

— Да, с тобой не поспоришь. Не поспоришь и с тем, что ты очень талантлив. — Она вздохнула. — У меня нет платья с широкой длинной юбкой и без рукавов.

Он усмехнулся:

— Мы что-нибудь придумаем.

— Завтра я могу попозировать час — с полвосьмого до полдевятого.

— Хорошо.

Он взял картину с наперстянкой и протянул ей.

— А ты — доверчивый.

— Доверчивость — не самая плохая черта характера. Когда картина оказалась у нее в руках, он неожиданно взял ее за плечи и приобнял, как в прошлый раз. И тут дверь открылась.

— Ну что же ты никогда не стучишься? — проворчал Сет, когда в комнату вошел Камерон.

— Привет, Дрю. Не обращайте на меня внимания, целуйтесь. — Он заметил рисунок, и его лицо расплылось от радости. — Пятьдесят долларов мои! Я поспорил с Филлипом, что Сет уговорит тебя позировать еще до конца этой недели.

— Правда?

— Не обижайся. Мой брат, конечно, частенько бывает несносным, но он совсем не глуп. Если уж наш Рембрандт захочет кого-то нарисовать, он непременно этого добьется.

— Про то, что он бывает несносным, я уже и сама узнала. А насчет того, глуп он или умен, это еще надо посмотреть. Завтра в семь тридцать, — сказала она Сету, выходя из комнаты. — Утра, конечно, не перепутай!

Когда люки были установлены, Сет отправился с Камероном на верфь, чтобы, как он и обещал, отработать часы, которые тот потратил, помогая ему в мастерской.

Когда-то он думал, что всю жизнь будет этим заниматься — вместе с братьями строить деревянные лодки и яхты. Да и в самом деле, одни из лучших его воспоминаний были связаны с этим старым кирпичным зданием. На стенах, в простых рамках, висели его эскизы лодок, построенных Куиннами за много лет. По ним можно было видеть, какого прогресса достигла компания, да и сам художник. Он знал — Обри рассказала ему об этом, — что пару лет назад на верфь заходил какой-то коллекционер и предлагал братьям купить у них пятьдесят его рисунков за двести пятьдесят тысяч долларов. Ему наотрез отказали.

В их семье деньги никогда не были главным, хотя первые два года после смерти Рея им пришлось тяжело. Самым главным для них было всегда держаться вместе. Как они обещали Рею Куинну.

— Ну что, так и будешь стоять? — спросил Сета Камерон. — Или все-таки поработаешь?

Сет заставил себя вернуться к реальности. Он заметил Обри, которая шлифовала внутреннюю отделку лодки. Этан стоял у токарного станка, обтачивая мачту, а его верная собака Нигель лежала у его ног.

— Корпус этой лодки надо просмолить и заделать щели, — сказал ему Камерон. Да, работка не из легких, подумал Сет.

— А ты чем займешься?

— Я буду наслаждаться процветанием моей маленькой империи. — Это означало, что он займется обшивкой кубрика.

Сет приступил к работе. Он мог бы справиться и с обшивкой, с некоторым раздражением подумал Сет, когда до него донесся визг шлифовального станка Обри.

— Эй! — закричала она, заметив его. — Я разузнала еще кое-что интересненькое о твоей цветочнице.

— Что?

— Новости просто скандальные! Джеми Стайлс слышал эту историю от своей двоюродной сестры, которая несколько лет назад работала секретаршей в Сенате. Дрю и один высокий чин из Белого дома понаделали тогда шума.

— Что ты имеешь в виду?

— Представь, о них целый год писали в светской рубрике газеты «Пост». Журналисты уверяли, по рассказам двоюродной сестры Джеми, что он подарил ей обручальное кольцо с бриллиантом размером чуть ли не с кулак. А потом газеты начали писать уже о том, что они расстались и он стал повсюду появляться с очаровательной блондинкой. К тому же эта блондинка — известный юрист, работает в Белом доме, ну и так далее.

— Да, Дрю, видно, пришлось тяжело. Представь, как это ужасно, когда подробности твоей личной жизни оказываются на первых полосах газет.

— Мне кажется, она не какая-нибудь там клуша и может постоять за себя. Могу поспорить на свою зарплату, что она засунула этому подлому изменщику его кольцо прямо в глотку.

— А я думаю, она заморозила его своим ледяным взглядом.

Обри хмыкнула:

— Много ты понимаешь в женщинах! В тихом омуте черти водятся.

Может, и так, подумал Сет, с трудом влезая в свою машину — все тело ныло, он был грязным с головы до ног. Неплохо бы съесть пиццу, подумал Сет. Ехать домой только затем, чтобы принять душ, а завтра с утра опять возвращаться в город, в мастерскую, ему не хотелось.

Лучше переночевать в мастерской и помыться там. Он еще застанет Дрю в магазине и попробует уговорить ее пойти с ним просто за компанию, по-дружески, в пиццерию.

Сет вошел в мастерскую и почувствовал, что наступил на что-то. Он наклонился и поднял свернутый листок бумаги, который, очевидно, Дрю просунула под дверь.

Это была коротенькая записка:

Десяти тысяч мне пока хватит. Я с тобой свяжусь.

Сет со злостью скомкал листок. Глория Делаутер опять здесь! Он не ожидал, что она разыщет его так быстро. Ему нужно было время, чтобы наконец-то решить, что же делать дальше. Ну что ж, за десять тысяч он это время купит.

Не было такой суммы, с которой он пожалел бы расстаться, лишь бы больше никогда не видеть своей матери.

На это она и рассчитывала.

Глава шестая

Он сидел на пристани и удил рыбу. Наживкой был кусочек сыра бри, который дала ему Анна. Солнце уже совсем по-летнему пригревало спину.

И тут он услышал, как залаяла собака, а потом — как она бежит по дощатому настилу. Сет даже не обернулся, когда собака холодным носом ткнулась ему в щеку, а просто поднял руку, чтобы она примостилась у него под боком. Когда у тебя тяжело на душе, всегда легче, когда рядом собака. Но собаке, которая от радости била хвостом и лизала Сета в щеку, этого было недостаточно.

— Ну ладно, успокойся, — начал он и осекся.

Это была не собака Камерона, а его собственная, Несмышленыш, который умер у него на руках пять лет назад.

Теплая шерсть, холодный нос, мокрый язык. Как же такое возможно? Несмышленыш еще раз радостно гавкнул и улегся, очень довольный, на колени к Сету.

— Вот он ты, дурачок, — бормотал Сет. — Как же я по тебе скучал! — Он бросил удочку и принялся ласкать собаку.

Откуда-то протянулась рука и успела схватить удочку, не дав ей свалиться в воду.

— Не хотелось бы терять такую изысканную наживку, — сказала женщина, усаживаясь с ним рядом. — Мы подумали, что Несмышленыш поднимет тебе настроение. Что, не клюет?

— Нет…

Слова застряли у него в горле, когда он взглянул на нее. Он много раз видел это лицо на фотографиях. Высокая, худая, с веснушками, разбросанными по носу и по щекам. На ней была бесформенная шляпа цвета хаки, из-под которой выбивались непослушные рыжие волосы, тронутые сединой. А уж ее темно-зеленые глаза ни с какими другими не спутаешь!

— Ты Стелла. Стелла Куинн.

Стелла, которая умерла двадцать лет назад.

— А ты вырос таким красивым!