— Какая?!

— Ну, серебристая. Не по сезону. Мода такая была лет пятнадцать назад: «индастриал-эгэйн».

— Скафандр на мне ремонтный, средней паршивости скафандр, но в открытый космос выходить в нем можно! Ты понимаешь?

— Вы безумец. Или еще хуже.

Тут двойник взглянул на старшего корабельного инженера с таким ужасом, что и его самого пробрало тонким морозцем. Чего он боится-то? И «близнец» моментально подтвердил его наихудшие опасения:

— Я должен сообщить о вас, куда следует…

— Только трепыхнись, — зашипел капитан-лейтенант, — разберу на запчасти.

И все-таки его собеседник сделал вялое движение куда-то в сторону двери. Виктор схватил его за руку и потянул назад. Секунду они боролись. Двойник оказался явно слабее. Виктор, не вставая с пола, сделал подсечку, и тот рухнул, веером снося вокруг себя всякую бытовую мелочь.

«Близнец»:

— Так ты не?..

— Что — не?

— Сам понимаешь. Я должен выполнить свой долг.

— Сиди тихо, барбос. Не рыпайся. Ничего ты не должен. Кто я не, я не знаю. Я вообще не знаю, кто ты для меня, а я для тебя. Так что кончай дребезжать, дай подумать.

И тот покорно растянулся на полу. Даже встать не захотел: наверное, опасался лишний раз двинуть руками-ногами, как бы за попытку побега не приняли… «Пуганый какой. Спасибо, хоть трястись перестал».

Виктор попробовал сосредоточиться. «Что мы имеем? Мы имеем… хрен за щекой… Не сбиваться. Мы… имеем Москву. То есть, какой-то Московский риджн, а в нем какой-то кретинский дистрикт. Не пойму. Не знаю таких слов. Да где мне знать-то их, я ж не был в Москве ни разу… Может, тут сплошные риджены и дистрикты? С хрена бы, правда, им по-английски все эти дела называть…[4] Подземный этаж… Не понимаю я. Да что такое!» Он вспоминал все известное ему о Российской империи из школьного курса, книжек, информационных программ, сетевых материалов, военных сводок… Москва — столица России, то бишь Российской империи, это как Бог свят. Дальше не сходилось.

«Но там ведь у наших недонаселение, а вовсе не пере-… Чего им под землей-то жить? Никогда не слышал, чтобы в России жили под землей. На Европе — да. Там у них минус сто по Цельсию, а башенные конструкции легче обогреваются… Но на Европе я был раз десять. Нет там никаких дистриктов, и ридженов тоже. И одеваются не так. И говорить с женевским акцентом на Европе не с руки — пришибить могут. И какая там Москва? Там столица — Дмитриев. В смысле, Дмитриев Донсков… Или есть там какая-нибудь маленькая Новая Москва? Ладно, сейчас проверим».

— Покажи-ка деньги, брат.

Тот с готовностью сунул руку в карман. Вероятно, после той маленькой стычки простой грабеж уже казался «близнецу» совсем неплохим вариантом. Так. Вынимает. Карточка.

— Нет, карточку не надо. Деньги ходячие покажи. Не кредитки же одни у вас.

— Деньги — ходячие? Ходя-ачие? — тот попробовал на язык странное словосочетание. Видимо, не понимает.

— Деньги, но не кредитка.

— Креди-итка?

— Та дребедень, которую ты в руке держишь, как называется?

— Идентификатор.

— А деньги?

— Списание евродолларов с банковского счета всегда проводится по предъявлению идентификатора. Соответствующая цифра фиксируется на нем же.

— Дай-ка.

Услышав словечко «евродоллары», старший корабельный инженер почувствовал, как испаряются его надежды на понятное, человеческое объяснение всему. Карточка подтвердила худшие опасения. В правом верхнем углу красовался перевернутый католический крест, вписанный в треугольник и в обрамлении лаврового венка. Одна из эмблем Женевской федерации. Не самая распространенная, но все-таки она, родная. Во всяком случае, на Терре женевская администрация украсила шлемы охранников именно таким символом. И оружейная марка у них есть такая. И на документах иногда попадается… Не везде. Но перепутать невозможно.

Есть норматив для надевания скафандра — 23 секунды. И другой норматив — для снимания, на 6 секунд меньше. Обе операции выглядят неаппетитно… Кроме того, обе последовательности действий на несколько мгновений делают тебя совершенно беззащитным, а это сейчас совсем ни к чему.

— Отверни башку. Не бойся.

«Близнец» отвернулся, и Виктор выполнил норматив номер 2 на три секунды раньше положенного. Видел бы его комвзвода из училища, подавился бы собственным языком от изумления: просто уложиться — и то на грани сил человеческих, а тут… Впрочем, инстинкт самосохранения всегда слыл отличным стимулятором.

Так. Теперь он мог засунуть руку во внутренний карман форменной куртки. Вот они, нащупал…

— Это ты когда-нибудь видел? Хотя бы одну из них?

Катенька просила его привезти ей по одной монетке из каждой страны, где он побывает.

Двойник взглянул с интересом. Испуг улетучился у него из глаз. Его место заняло удивление. О! Еще какое удивление. Вот про это, наверное, говорят: «Глаза полезли на лоб»…

— Начни с той, маленькой.

— Что это? Здесь по-русски написано…

— Точно. А как еще должны писать в Российской империи?

— В Российской… империи? У вас там какое-то средневековье. Российская империя, насколько я знаю, была при большевиках. Или вроде того. Там еще были Борис Годунов, Столыпин, Ленин, Сталин и разнообразные цари…

Он вертел в руках мелкую монетку Российской империи. На одной стороне красовалась надпись «Император и самодержец всероссийский Даниил Александрович», а на другой «100 червонцев. 2120». Двуглавый орел с коронами, гербы старых городов. Виктору монетка досталась, когда он был на Весте, там у России большая военная база. Он машинально поправил:

— Борис Годунов — из Киевской Руси. Не путай. А Российскую империю восстановили в 2039-м. Там уже пятый государь.

Его собеседник промолчал. Но на лице его читалось: «Чушь. Маньяк попался с затеями».

— Ладно. Эту посмотри.

На аверсе: «Русская консульская республика. В консульство Алексеева и Мартыгина». На реверсе: «5 рублей. 2125. Дмитриевский монетный двор». И Святой Андрей Первозванный, распятый на косом кресте.

Та же реакция.

— Последнюю!

… «Воля — это все! Свободная анархо-синдикалистская республика россиян». Профиль Фрэнка Заппы. «10 байков. 2111. Свобода или смерть!» Профиль Нестора Махно. Или какого-то Бакунина. Виктор толком не запомнил — то ли Махно на десяти байках, то ли на одном тугрике…

— Где это… что это… Чушь. Впрочем, как вам будет угодно.

«Как тебе, психу, будет угодно, только не бей…»

— Эту! Давай, смотри.

Родная, терранская денежка. «Una grivna / Одна гривна. 2122». Святой Георгий. «Genevasa federatasa pasasiona Terara-2[5] / Терра-2 / Terra-2». Гривастый лев с крестом в лапах. Виктор приготовился объяснять, как объяснял он раньше многим неучам: да, мол, мы, конечно, подмандатная территория Женевы, но почти независимы. А по-испански и по-русски отчеканено, чтоб никто в обиде не был. Тридцать лет назад на шести языках отмачивали, но сейчас уже…

— О! Вот, вижу, женевское федеральное эсперанто. Наш государственный язык. Все, что я смог понять до сих пор. — Двойник, наконец, разговорился.

«Наш государственный язык… Наш государственный язык…»

— Так ты женевец?

— Гражданин Женевской федерации. А ты — нет?

— Нет.

— Иностранец, из резервата?

— Н-да… В смысле, нет. Ясно одно: я из других краев, но там, где я до сих пор жил, мне не приходилось слышать слово «резерват».

— Простите… Прости. Мне кажется, ты обманываешь самого себя.

— Не понял…

— Я вижу у тебя на шее крест.

— Точно. Обыкновенный православный крест.

— И ты говоришь об этом вот так запросто! — «Дмитрий Максимович» передернул плечами и чуть отодвинулся. Удивления как не бывало. Вместо него — неприязнь. — А ведь подобное состояние исключительно вредно и для твоей энергетики, и для энергетики окружающих. Бесконечно болезнетворное вторжение прямолинейной твердости, присущей всем людям вроде тебя, в гибкое многообразие духа, характерного для нормальных людей, никогда не проходит без последствий.

«До чего умно, стервец, заговорил. Прямо по писаному. И такие глупости…»

— Вернись к иностранцам из резерватов.

— Как будто ты сам не знаешь!

«Осмелел».

— Допустим, не знаю. Забыл.

— На всей территории Женевской федерации официально запрещены любые конфессии, принадлежащие христианскому семейству, исламу или иудаизму. Конфуцианство не рекомендуется. Храмы ликвидированы. Так что ты можешь быть только из резервата, там христиане еще встречаются, и даже иудеи, говорят, есть. Если ты — тайный миссионер, то оставь меня в покое и беги.

Для полноты картины не хватало одно мазка. Собственно, капитан-лейтенант оттягивал момент, когда ему придется окончательно смириться с неизбежным. «Господи, как жить-то у них! Ведь даже попов нет…»

Ему очень, очень, очень не хотелось тут оставаться.

— Раздевайся.

— Не понимаю тебя.

— Да раздевайся ты, брат, давай, поторопись.

— Иначе вы примените силу?

— В репу ты рискуешь получить, это точно. Я дело прояснить хочу, а ты как пень. Помоги мне, твою мать, делов-то — раздеться, больше ничего не требуется. Я потом все тебе объясню.

Тут двойник заговорил странным официальным голосом. Словно какой-нибудь вшивый политик.

— Я, разумеется, не испытываю какой-либо неприязни к сексуальным меньшинствам. Все мое воспитание и душевный настрой не располагают к агрессии в отношении людей, которые отличаются от меня. Я признаю равные права любых ориентаций. Но из-за отсутствия соответствующего эротического опыта я не чувствую готовности ответить на твое предложение согласием. Хочу напомнить о суверенности моей личной территории сексуальных предпочтений, впрочем, совершенно не желая нанести оскорбления или принизить твои пристрастия.

— До пояса, дубина! Секс мне с тобой нужен, как собаке пятая нога. Уяснил?

«Близнец», наконец, зашевелился. Стянул свою обтягивающую обертку. Оказался под ней тощим, с едва-едва намеченными мышцами, чуть сутулым. Виктор схватил его за плечо, и повернул, чтобы видна была плоть на внутренней стороне руки, у самой подмышки.

«Есть! Господи Иисусе…»

— Cмотри! Сюда смотри.

Зрачки — по полтиннику… Виктор никак не мог подумать, что человеческие глаза способны столь полно выразить безграничный ужас. Наверное, он сам не способен был испытывать что-либо подобное. Наверное, такими должны быть глаза у роженицы, которой подносят младенца, и она видит перед собой пластмассовую куклу.

У обоих на одном и том же месте красовалось большое родимое пятно, похожее на ромб неправильной формы.

Двойник закричал; как видно, он совершенно не владел собой. Крик вырвался непроизвольно, дошел до высокой ноты и так же непроизвольно оборвался.

— Я не клон! Этого не может быть! Меня сто раз проверяли врачи! Я не клон! У нас это запрещено! Я не клон, нет!

— Заткнись.

«Близнец» подчинился.

— Конечно, ты не клон. И я не клон. Подумай головой своей.

— Простите… прости меня. Я испуган, подавлен. Я фрустрирован, я нуждаюсь в объяснениях. Пощади меня, я так больше не могу.

— У клонов не бывает полного сходства. Столь полного. Это азы. А что у вас, в смысле, у женевцев, клонирование запрещено, так все равно в военных целях применяете. Модель «пайлот-8», хотя бы. Своими глазами видел: неутомимый штурман с четырехмесячным сроком действия… Стоит вахты за троих, жрет мало не дерьмо. Или модель «пэтриот-аш»…

— Какая гадость!

— Не хочешь — не буду. За то, что женевцем тебя назвал, прости брат. Сгоряча. Ты, вроде, наш, русский.

Молчит. Все на пятно родимое пялится. «Неужто еще сам не понял? Просто смириться с этим трудно, потому и верить не хочется»…

— Ладно, объясняю. Мы — один человек. Только существуем в разных местах. Одновременно. Один человек с небольшими разночтениями, которые, наверное, происходят от воспитания и вообще от жизни.

— Сколько нас, таких? Впрочем, пустой вопрос. Это какое-то безумие. Говорят, оно заразно. И ты заразил меня своим сумасшествием…

— Сколько нас, я не знаю. Подумать если, никто не знает. Лучше вот какую вещь скажи, Дима, ты ведь ни в какого Бога не веришь?

— Разумеется, нет.

— А в науку веришь?

— Разумеется, да. Только вера тут не при чем.