– Ладно, – примирительно сообщил ему Зеленый Колокольчик, – сегодня без чинов. Вы что, действительно не верите, что я возьму его с одного удара? Да тысячью способов.
– Понимаем.
– Старый вам способ подавай! Думаете старым не смогу? Да ваши бабушки еще в планах не стояли, когда я это мог, олухи ангелоподобные.
– Ну так это… посмотреть бы.
Песья Глотка протягивает полковнику армейский тесак. Тот отстраняет оружие рукой.
– Мортян! Дай мне кухонный нож. Потупее.
– Воля ваша… – с неуставным скепсисом в голосе и повадке плеч повинуется сержант.
– Невидимость… Свобода… – тихо бредит адепт.
Нож пришелся полковнику как раз по руке. Приготовились его подчиненные смотреть на размах, на все прочее, да вышло как-то некартинно. Двинул Зеленый Колольчик рукой – очень быстро, неуловимо для глаза – а другой рукой за волосы потянул голову с плеч Мезенцева. Безголовое тело распласталось на давно не циклеванном паркете. Полковник с интересом взглянул на свой трофей. Из шеи кровь хлещет, но губы все еще двигаются… Голова бормотнула:
– Свобода…
Полковник отер кровь с лица (чай не упыри – в краснухе мазаться) и серьезно ответил голове:
– Она, милый.
Нижние чины вынесли из гостиной мебель, всяческое барахло. Пол да стены. Две пары тапочек обозначают ворота.
– Давай Мортян, за меня будешь. Порвем этих людишек, – подзадорил младший командный состав полковник и встал за вратаря. Голову несчастного идиота он ввел в игру энергичным ударом ноги.
Дедушка и девочка
…ближе к Звенигороду, чем к Москве. Симонов бывал у нее на даче раза три. Машенька всегда имела склонность к ярким, роскошным игрушкам, а учитывая ее недавние неприятности, и вовсе удивляться нечему. Эта игрушка в три этажа с подземным гаражом и сауной стоила тысяч триста-четыреста.
Забор в два человеческих роста, колючая проволока поверху, да бронированная дверь. Детские забавы. Симонов оказался внутри дома, потратив восемь секунд на дверь и сигнализацию. И только утренний беглец от инфаркта к инсульту будто бы заметил невдалеке пожилого джентльмена в костюме и с тростью… беззвучно перемахивающим через забор наподобие крупной птицы. Конечно, ему померещилось.
Ни охранников, ни собаки. Впрочем, отсутствию заурядных, видимых глазу способов предотвратить нежелательное вторжение Андрей Петрович нимало не удивился. Машенька сама по себе и охранник, и собаки, и минное поле, и средний танк заодно. Но вот то, что невидимые рубежи обороны пропустили его, не вякнув, – непорядок. Больше, чем непорядок. Девочка никак не может восстановить форму… Вот хотя бы Стенка-2. Поставлена прямо рядом с киотом, а слаба, слаба! Порядочная ведьма нейтрализует без особых усилий. Или простейший технобарьер в прихожей: да здесь просто-напросто разрядились аккумуляторы. И она, конечно, не удосужилась поменять.
Сверху донесся рев. Затем рык. Вслед за рыком – рокот, быстро перешедший из стадии аллегро в стадию крещендо.
Андрей Петрович отметил: святая вода на лестнице выдохлась. Даже какой-нибудь примитивный гоблин в лучшем случае слегка опалил бы себе шерсть, двигаясь по ступенькам. Темный эльф, порядочный маг или цифровой демон не заметили бы. Против них это ноль защиты…
Рокоту вторила причитающая гармошка женских всхлипов и стонов. «Ну еще же… постарайся для меня… мой вепрь!» Девочка была ужасно недовольна, однако из последних сил старалась превратить плохую игру в хорошую. Когда Машеньке действительно приятно, она только вздыхает. Прерывисто так. Никаких криков, никаких воплей. И уж тем более никаких вепрей.
…Кстати, ежели здесь появится какой-нибудь деревенский бес из провинции Гнилопят или… или, скажем из Кривозуба, ему такая святая вода, две недели как из храма, тоже не страшней обогревателя. Ступней не обожжет. Велика у сельских бесов грубость натуры. Иной раз выстрел из легкого орудия шкура выдерживает.
Симонов добрался до спальни на втором этаже и деликатно постучал. Какое многозначительное молчание было ему ответом из-за двери! Потом послышался мужской голос: «Бу-бу-бу-ррр». Женский – в ответ: «Да не знаю я. Никого не звала…» Опять мужской: «Бу-бу-бу… твой бывший не рубит… бу-бу-бу… разберемся». Женский: «Коля!»
Дверь отворилась. На пороге – истинный Геракл. Обнаженный. Лет девятнадцати-двадцати. «Я понимаю девочку», – подумал Андрей Петрович. Мышцы… торс… шея… нижняя челюсть… и опять-таки мышцы… какие! Однажды ему пришлось по делам службы побывать в Гераклее Понтийской. Местный мастер сработал патрона города в процессе борьбы с Антеем. Не хуже знаете ли, афинских корифеев, даром, что провинция. Какая экспрессия!
– Топай отсюда, старый козел, – спокойно сказал Симонову Геракл. И затворил дверь. С ощутимым шумовым эффектом.
«Хм», – подумал Андрей Петрович. Вновь поскребся.
Из-за двери послышалось:
– Приколись, Машка, там какой-то козлина безбашенный ломится. Ну, ща он у меня воткнет по полной…
– Не грузи, кент. Хата моя. Заценил фишку? Сама разберусь.
Шуршат одеждой. Торопливое такое шуршание. Выходит все тот же Геракл в спортивных трусах и кроссовках. В глазах у него пылает гневное мачо. За ним выпархивает Машенька в боди и халатике. О! Будто и не было сорока семи операций, восстановивших жизнеспособность ее последнего тела после застенка… да и пожалуй еще десятка-полутора операций косметических. Если белокурую мисс сексуальность в группе «АББА» сделать пониже сантиметров на десять, поуже в плечах и в бедрах сантиметров на семь, а потом усыпать веснушками в три слоя, вышла бы точная копия нынешней Машеньки. Возраст, правда, тоже придется откорректировать. Установить на отметке 15-16.
– Андрюша, ты!
– Да ты этого бобра галимого типа за мужика держишь! Не круто зажигаем, детка?
– Отвали.
– Алле! Он тут нам весь кайф обломал, а ты, типа, мне – вали?
– У нас дела, реально. Ты по саунду взял тяжеловато. Секи фишку: дела. По бабкам. Посиди тихо. Все ничтяк, но побазарить надо.
– Побаза-арить? А-андрю-уша? Да я ему чан расколю! А ты! Ты типа знаешь, кто ты есть?
– Такой умный, догнал типа кто я? Да у тебя крыша едет! Вали, давай!
– Ты конкретно подстилка. Подстилка типа под этого бобра. Гринами берешь или деревом?
– Молодой человек… – Петрович должен был вмешаться. Геракл повернулся на голос и поднял кулак. Могучий кулачище подрагивал в воздухе, как подрагивает рука с мячом у игрока в водное поло перед броском по воротам. Вратарь мечется, пытаясь угадать направление броска, а нападающий всячески финтит. Если вместо мяча представить себе внушительный кулак, это выглядит просто феерически.
– Андрюша, не надо. Не трогай его. Я сама…
– Что ты там сама, стервоза? – Геракл взбеленился по-настоящему. Кулак выбирал посадочную полосу на машенькином лице. Его владелец шипел:
– Р-размажу, стервоз-за…
Девушка отошла шага на четыре и с печальной обреченностью в голосе задала вопрос:
– Может, сфильтруем все-таки? Ну, непонятка вышла… Замнем, Коля. После оторвемся.
– Безмазо тебе, подстилка дешевая со мной отрываться! Да я тебе…
Андрей Петрович мелко захихикал. Все-таки очень старое у него тело. Если не контролировать тембр голоса, такое, знаете ли, дребезжание выходит… Сто сорок лет назад Машенька прервала биографию капрала бесячьей гвардии как раз на подобной фразе: я, мол, тебе! А каким здоровяком был покойный! Геракла в три-четыре весом…
Между тем, влюбленный юноша сократил дистанцию на один шаг. С явно агрессивными намерениями. Машенька более не колебалась. Она пошла с правой ноги чуть в сторону, упала на левую и выстрелила правой Гераклу в пах. Сила этого удара такова, что машенькин оппонент буквально пролетел мимо Симонова, ударился о стену спиной и отправился в обратный маршрут. Девушка продлила геракловы скитания своим маленьким кулачком. Ее воздыхатель загрохотал по скрипучим деревянным ступенькам. Там, внизу, в коридорчике у прихожей ползало в поисках пятого угла безобидное существо, совершенно утратившее всяческие боевые навыки.
Машенька виновато взглянула на Андрея Петровича. Шмыгнула носом. Почесала коленку. И говорит:
– Ну, мазовый фишняк… Оно хотя бы того стоило, Андрюша?
– Да. Во-первых, сударыня, немедленно отправь возлюбленного домой. Во-вторых, дай мне кофе. В-третьих, у нас общий сбор. Боевая готовность по форме 2. В-четвертых, воевода несколько часов назад поименовал меня Андреем Петровичем.
– Андреем Петровичем? Ну, крыша едет, башни срывает…
Она спустилась вниз, ухватила мычащего теленочка за трусы и потащила на веранду. Намедни дождило, с утра стояла сырая прохлада. Машенька распахнула бронированную дверь, ветерок обдул их обоих. Девушка зябко передернула плечиками: гусиная кожа. Терпеть не могу эту гусиную кожу… Положила рядом с жалобным телом Коленьки одежду. Взглянула на него еще разок: как жаль, опять ничего не получилось.
– Прощай, мой зуав! – и чмокнула парнишку в лобик.
– М-му… – ответил ей зуав.
Сидят, пьют кофе с Симоновым. Он ей:
– Какой у тебя, Машенька, очаровательный жаргон: фишняк, крыша, башни… Э-э хиппуешь, клюшка?
Она поперхнулась кофе.
– Андрэ, так не говорят уже лет двадцать пять…
Андрей Петрович, сдвинув брови, в течение минуты совершал экскурс в библиотеку сленга современной субкультуры. Ему понадобился реванш. Откашлялся и вымолвил:
– Твой базар не проканает!
Машеньку согнуло хохотом пополам, как перочинный ножик.
Между тем, Симонов хотел поговорить о серьезных вещах, и такое начало беседы его совершенно не устраивало. В другой раз он постарался бы выразить все это помягче. Поаккуратнее. Но сегодня у Андрея Петровича просто не оставалось времени на долгие педагогические эксперименты.
– Девочка моя…
– Ого, какой зачин!
– Второй удар должен был его обездвижить. Совсем. Получилась халтура. Кроме того, милостивая государыня, ты двигаешься, как сонная муха.
Машенька напряженно рассматривала чашку с кофе. Светлый витязь Симонов продолжил:
– Бойков сегодня напомнил мне одну важную вещь. Мы не только веселая и отважная компания славных людей…
– Славных существ.
– …славных существ, – кивнул Андрей Петрович, – мы к тому же иерархия. Слушая меня внимательно и не перебивай. Восемь лет назад Бойков, возвращаясь домой, заметил на лестничной клетке, подчеркиваю – на лестничной клетке! – забавную двойную тень. Все, что осталось от цифрового демона за два этажа до бойковской квартиры. На втором защитном барьере беднягу расщепило чуть ли не до утраты души. Лет шестьсот назад твой покорный слуга жил в Шинонском замке. Восточная Франция. Перед сном я тратил не более десяти минут на дверь. На простую, Машенька, дубовую дверь. Однажды утром в нее оказался вмурованным средней паршивости маг с двумя учениками. Я даже не проснулся среди ночи, следовательно, они не успели закричать… Только что я обнаружил: твой дом открыт даже для простых бесов. Да какой-нибудь полудурочный упырь, и тот без проблем добрался бы до тебя. «Андрюша, ты!» Да, это я. Твое молодое зеленое счастье, что это именно я.
Машенька сверкнула глазами. Она разгневалась. Поучать вздумал…
– Вот уж не надеялась, Андрюша, что ты примешься ревновать!
– Госпожа младший витязь! Ты желаешь оставить нашу службу?
– Н-нет. Нет… – такого поворота она не ожидала. Ей очень давно не задавали подобных вопросов.
– У тебя четверть часа. Изволь поставить полную защиту. А я проверю.
…Через четверть часа Машенька вновь уселась за стол.
– Проверяй. И еще. Андрюша, извини меня. Пожалуйста.
– Извинил. Но я еще не поведал вторую часть истории про двери. Один мой друг по имени Варда и по прозвищу Миллиарисий, логофет дрома у одного византийского императора, наш сотрудник по совместительству, каждый божий вечер защищал себя и супругу двенадцатью барьерами. А однажды выпил лишнего с друзьями и уснул, позабыв…
– Я поняла.
Машенька сама проверила все линии защиты. Вернулась. Андрей Петрович улыбается. Доволен.
– Какой же ты у нас правильный, Андрюша.
– Ты знаешь, я тебя уже давно не ревную. Позволь… – он поцеловал ей руку.
– Прости мой злой язык.
– Да нет же сударыня. Господь с ним. Просто я хотел спросить, если позволишь…
– Зачем мне все эти накачанные ребятишки?
– Если позволишь, конечно… Да.
– Знаешь, после тех семи месяцев в подвале на цепи мне так хочется почувствовать аромат жизни! Не знаю, как бы получше объяснить… Я хочу всего самого яркого, самого ароматного, самого сладкого. Самых престижных мужчин, например.
– Кажется, у тебя не совсем все получается с ними.
– Заметил? Конечно, заметил. Не мог не заметить. У меня ничего с ними не получается. Не могу, как Бойков, просто сливать избытки сексуальной энергии. Один, другой, третий, кажется – вот-вот, – и опять ничего не вышло. Я как стираная простыня, которую скручивали-скручивали, выжимали-выжимали, да так перекрутили, что я порвалась. Я порвалась, Андрэ, слышишь? – она взяла его ладонь и погладила свою щеку.
– Со мной, кажется, получалось…
– Тебя я любила, Андрэ.
Они вдвоем помолчали о том, чего никогда уже не вернуть. Даже и разговор заводить – напрасно.
– Собирайся, Машенька. У нас не более получаса, а тебе еще форсировать тело.
Она заулыбалась:
– Да все ничтяк, баклан. Ты вообще-то знаешь, что делает нашу жизнь отстоем?
– Попсовые клипы и маньяки.
– Один-один, – поразилась Машенька.
Девочка и мальчик
У Павла Мечникова были очень хорошие родители. Не то чтобы они были к нему безумно ласковы. Не то чтобы они осыпали своего единственного сына безднами подарков. То есть, конечно, есть резон поговорить о подарках, но совершенно иного рода. Это не какое-нибудь тривиальное барахло. Это… отложенные дары.
Поделиться книгой: