– Феликс Эдмундович? – шепотом спросил он и вытер фуражкой пот со лба.

Сибирцев кивнул и, спрятав мандат обратно в бумажник, уселся в качалку.

– Вот такие дела, товарищ Баулин. Тебя мне, как говорится, сам бог послал.

– Вон оно что, – протянул Баулин. – А как же, товарищ Сибирцев, вы тут один? А если банды?… Серьезная была рана?

– Уже заживает… О том, кто я, здесь не знают. Я – товарищ их сына. – Сибирцев кивнул на дверь. – Брата Машиного, который погиб в прошлом году. Нахожусь на излечении после ранения. Вот и все. Ну, будет. Что слышно о бандах? Сижу тут, понимаешь, как на необитаемом острове.

– Честно скажу, товарищ Сибирцев, плохи наши дела. Сушь стоит небывалая, отродясь такой не было. Апрель начался жарой, а сейчас и того похлестче. В Поволжье все повыгорело. По нашей губернии, особливо в южных уездах, считай, то же самое. Здесь-то маленько получше, но виды плохие. Понадеялись на озимые, да вон, видишь, горит все. Хоть бы капля дождя…

– Была же вода, я помню, – заметил Сибирцев. – Весна дружная, вода большая.

– Э-э, знаешь, как тут говорят? Обнадейчива весна, да обманчива. Уже поговаривают мужички, что подаваться надо им из этих мест. А куда? Где лучше? Везде плохо. Боюсь, как бы ситуация эта не нам, а Антонову пришлась на руку. Продналогом-то мы большую силу от него оторвали. Мужик, кажись, поверил в декрет, сообразил, что к чему. Но тут ведь и его понять надо. У бедняка, что тогда, что нынче, ни шиша. Ему нового урожая ждать надо. С семенами помогли, а что по осени будет? Середняк, справный мужик, тоже, считай, откачнулся от Антонова. Ему свое хозяйство подымать надо. Добавь сюда прощеные недели – это когда дезертир да силком загнанный мужик повалил от Антонова сдаваться, – тоже крепко ослабили. Эти нынче за нас. За Советскую власть. Но ведь и кулак, и явный бандит, и беляк недобитый – он тоже не спит. И неурожай, засуха ему первые помощники. Считать-то осенью придется. А какой счет, уже нынче видно. Голод идет…,

– Не зря паникуешь?

– Это не паника, товарищ Сибирцев. Мужик – он загодя чует. Ох, быть беде великой…

– Ты прямо как тот поп заговорил.

– А-а, поп? Отец Павел? Слыхал я, ведет злостную пропаганду. Считаю, что он, как безусловно вредный элемент, должен быть передан в ЧК. Я по этому поводу уже документ составил в уезд.

– Отослал?

– Нет еще.

– Вот и хорошо. Будешь посылать, передай Ныркову и от меня записку. Я напишу… Много ваших тут?

– Продармейцев-то? Пятнадцать человек. Местная ячейка небольшая, трое всего. Зубков – председатель сельсовета – этот молодой еще, горячая головушка и не шибко умен. Потом Матвей Захарович, кузнец, войну прошел, батареец, наш человек вовсе, на него во всем можно положиться, как на самого себя. Он здешний народ доподлинно знает. Ну и Антон Шлепиков – он и секретарь. Только его сейчас тут нет, в Тамбове он, по делам уехал. Вот и все. Сочувствующих десятка два наберется. Которые победней. Немного, конечно, понимаю. Село, однако, крепкое, под сотню дворов. Кулаков – раз, два и обчелся. Середняк тут в основном.

– А он как?

– Середняк-то? Как ввели продналог, он, считай, тоже с нами. Коли будет хлеб. Ему бандиты самому поперек горла: ни посеять, ни убрать урожай. Вот погляди, какой мы днями митинг провели. Надо сообщить в уисполком. – Баулин протянул листок бумаги, исписанный корявыми лиловыми буквами.

Сибирцев стал читать.

«В селе Мишарине состоялся грандиозный митинг. Присутствовали 150 человек. Заслушаны доклады представителей от Красной Армии о текущем моменте и бандитизме. В резолюции граждане раскаиваются в своем заблуждении и заявляют, что бандитские вожди больше не найдут опоры в наших краях. Приветствуя Козловский уисполком, мы просим помочь выпутаться из омута.

Резолюцию, принятую гражданами села, прилагаем».

– Ну и грандиозный! – с усмешкой протянул Сибирцев и взглянул на Баулина. Тот обиженно отвернулся.

– Ладно тебе, не обижайся. Ну а что про Антонова слышно? – спросил Сибирцев.

– Да вот есть сведения, что наши войска в губернию стянули. Много всего: броневики, пушки, Котовский Григорий Иваныч прибыл с бригадой. Говорят, что, мол, конец Антонову пришел. Обложили его – мышь не проскочит.

– Значит, – задумчиво произнес Сибирцев, – мышь не проскочит, говоришь?… Ах ты черт! Слышь, Баулин, мне позарез нужно выйти на связь с Ильей. С Нырковым. Понял? Можешь нынче же организовать? Залежался я тут, а дело не движется.

– Телефона нет, а в ночь посылать… – озабоченно покачал головой Баулин. – Одного опасно. Нескольких не могу. Тут всего по горло… Потом и ты меня пойми, товарищ Сибирцев, это ведь только говорится, что мышь не проскочит. А ну как проскочит? Да не мышь, а волк? То-то. Между прочим, меньше месяца назад Антонов нагрянул в Рассказово с пятитысячной армией, разнес гарнизон и взял в плен батальон наших войск. А совсем днями уже с семью тысячами штурмовал Кирсанов. Отбросили его. Но ведь дело видишь какое? Ты извини, но мое мнение таково, что неладно и тебе быть тут одному. На отшибе то. Может, к нам, в село переберешься, а?

– Так то я для тебя одного товарищ. А им вовсе, может, свой Полковник, скажем. Как на такой оборот дела поглядишь?

– Дак кто же скажет, что лучше?… В селе слух такой, что ты вроде им родственником доводишься. Беляк не беляк, да кто тебя знает. Я, собственно, потому и пришел.

– Вы разрешите, Михаил Александрович? – на террасу выглянула Елена Алексеевна.

– Бог с вами, вы ж хозяйка. Какие могут быть разрешения? Слушаю вас.

– Там к вам еще гость, – неохотно, косо поглядывая на Баулина, сказала Елена Алексеевна.

– Кто же это? – удивился Сибирцев.

Елена Алексеевна стороной обошла сидящего Баулнна и, наклонившись над ухом Сибирцева, скороговоркой прошептала:

– От батюшки нашего человек. Хочет вас лично видеть. Но я не знаю, удобно ли при этом… гражданине?

Сибирцев изобразил понимающее выражение и тоже шепнул:

– Зовите. От этого я сейчас избавлюсь.

Когда Елена Александровна вышла, он быстро заговорил:

– Вот какие дела, Баулин, от самого святого отца гонец. Ты давай уходи через сад. Вам встречаться ни к чему. А попозже обязательно зайди ко мне, или я тебя найду, если смогу добраться до села. О связи не забудь.

– Значит, до вечера? – Баулин встал, нахлобучил фуражку и, пожав руку Сибирцеву, неожиданно легко, почти бесшумно исчез в саду.

Из комнаты буквально след в след ушедшему Баулину выскользнул лысый старичок, сморщенный и плюгавый, в длинной, до пят пыльной рясе.

– Наша вам почтенья, – ласково произнес он. Сибирцев наклонил голову.

– Чем могу служить?

– Хе-хе. – Старик показал беззубый рот, поклонился. – От батюшки поклон примитя. Просили узнать, как здоровья, и не затруднят ли вас, когда придуть с посещеньем?

– Благодарствую. – Сибирцев снова склонил голову. – Передайте: не затруднит.

– А здоровья позволить? – Старик хитро сощурился и подмигнул, щелкнув себя пальцем по тощему кадыку.

Сибирцев усмехнулся.

– К сожалению, угостить отца Павла…

– Не, не, не беспокойтеся, – перебил старик. – Время такое, что в гости со своим ходють, хе-хе… Так я и передам.

– Сделайте одолжение.

Старик откланялся и ушел, а Сибирцев откинул голову на спинку кресла и задумался. Вот и прислал гонца поп. Ну-ну… Значит, прав был в своих подозрениях Нырков. Поп-то его, Сибирцева, за своего принял, за беляка.

На запасных путях Козловского узла разгружались воинские эшелоны. По толстым доскам и сколоченным бревнам под звонкое «раз-два, взяли!» красноармейцы скатывали с железнодорожных платформ бронеавтомобили, пушки, грузовые машины. Облака серой пыли смешивались с паровозной гарью, яростно палило солнце, рассыпая пронзительные свистки, сновали маневровые, расталкивали платформы и теплушки. Шум и гам стояли невообразимые. Но во всей этой человеческой мешанине и толчее, среди военных в буденовках и фуражках, мечущихся по перрону с котелками, в крикливых очередях у колонки с водой, в строящихся на перроне и привокзальной площади ротах и батальонах, прибывших с юга и с польского фронта воинских частей, виделся Илье Ныркову свой четкий внутренний порядок. Он стоял на краю платформы, сдвинув фуражку набекрень и заложив большие пальцы ладоней за приспущенный поясной ремень.

Солнце с утра словно взбесилось. По круглому лицу Ныркова катился пот, но он не вытирал его, Глаза его возбужденно светились. Наконец-то! Сила пришла. Это тебе не отдельные, с бору по сосенке, так называемые полки, разутые и одетые кто во что горазд, с десятком патронов на душу. Это армия! Регулярные войска, только что разгромившие пилсудчиков, Врангеля, Улагая, чекисты, чоновцы…

На рассвете, оглашая сонный еще Козлов требовательным и восторженным ревом гудков, промчались по главному пути длинные составы теплушек. В их распахнутых дверях толпились конники в алых гимнастерках и галифе, наяривали гармоники, в глубине теплушек, видел Илья, мотали мордами добрые кони. «На Тамбов, на Тамбов!» – казалось, кричали паровозные гудки. Кончился теперь Антонов, понимал Нырков, и самому хотелось кричать от радости – против такой силы бандитам не устоять.

Он знал, что командующим назначен Михаил Тухачевский, совсем молодой, но знаменитый командарм, подавивший Кронштадтский мятеж. Он недавно прибыл в Тамбов, однако всем были уже известны его слова, сказанные в одной из кавбригад:

«Владимир Ильич Ленин считает необходимым как можно быстрее ликвидировать кулацкие мятежи и их вооруженные банды. На нас возложена ответственная задача. Надо все сделать, чтобы выполнить ее как можно быстрее и лучше».

На фоне этих возвышенных и очищающих душу размышлений вовсе некстати оказалась перекошенная в испуге физиономия Малышева. Потный и взъерошенный, едва переводя дыхание и придерживая болтающийся у бедра маузер, он подбежал к Ныркову и выпалил:

– Скорее, Илья Иваныч! Беда! Бунт!

– Какой такой бунт? – недовольно пробурчал Нырков, не поворачивая головы.

– Бунт! В домзаке!

Ныркова как подбросило. Прихлопнув ладонью фуражку и на ходу затягивая ремень, он ринулся по перрону за Мылышевым, расталкивая красноармейцев.

Он ворвался в комнату транспортной ЧК, где находилась его команда – десяток разномастно одетых чекистов._ При его появлении все вскочили. Нырков с треском захлопнул дверь и схватился за телефонную трубку.

– Алё! Алё! Черт вас всех подери! Домзак мне! Номер?… Какой номер? Домзак, говорю! Девятнадцатый давай! – Он оторвал трубку от уха и обвел стоящих чекистов разъяренными глазами. – Номер ей подавай! Не знает, что такое домзак, стерва… А вы, молодцы, рассиживаете тут!… – Он стал остывать, но, услышав в трубке голос телефонистки: «Занято!», снова взорвался: – Как занято?! Немедленно разъединить, а меня соединить! Я, Нырков, приказываю!… Еремеев! Ты? Что у тебя, быстро!… Давно? Так что ж ты молчал, сукин сын?!

Начальник тюрьмы, или домзака, как его постоянно называли, сбивчиво объяснял, что заключенные – бандиты, спекулянты, мешочники, сидящие в камерах в ожидании ревтрибунала, неожиданно взбунтовались, будто по чьей-то команде. Уже с час стоит бешеный ор и грохот. Начальник попробовал справиться с помощью своей охраны, но ничего не получается. И он стал звонить в уком.

– Тебя самого в трибунал надо! – кричал Нырков. – Сиди жди! Сейчас приду! – Он швырнул трубку. – Малышев – на аппарат, остальные за мной!

Бегом выскочили на привокзальную площадь, где строились красноармейцы, подравнивали шеренги, перекликались взводные. Наблюдал за построением молодой, перетянутый скрипучими ремнями блондин в ярко начищенных сапогах со шпорами. На его атлетической груди, обтянутой новеньким френчем с красными «разговорами», алел в розетке орден Красного Знамени.

Нырков бросился прямо к нему.

– Слушай, командир!…

Тот удивленно взглянул на Илью, отступил на шаг, тонко звякнув шпорами, и ловко вскинул ладонь к суконной фуражке со звездочкой.

– Командир батальона Лудзанис.

– Послушай, товарищ Лудзанис, помоги ЧК, будь другом, дай взвод твоих ребят. Бунт в домзаке, а у меня народу, сам видишь, раз-два и обчелся. Дай взвод, стрелять не надо. Я просто покажу твоих орлов, и дело с концом. А? Минут на двадцать… Тут, за углом, домзак…

Командир, видно, сразу сообразил, что у него просят. Он остановил Ныркова четким жестом ладони и повернулся к строю солдат. Покачался с пяток на носки, окинул строй взглядом и звонко крикнул, твердо чеканя каждое слово:

– Взводный Фоменко, ко мне!

От правого фланга отделился невысокий рыжеватый крепыш. Слегка приседая на бегу и держа на отлете винтовку, он поспешил к командиру. Подбежал, вытянулся.

– Фоменко явился по вашему приказанию, товарищ командир, – неспешно доложил он.

– Бери взвод, Фоменко, и поступай в распоряжение этот товарищ…

– Нырков, – вставил Илья, – начальник транспортной ЧК. Мне бы только пугануть их… – Он хотел достать документ, но Лудзанис снова остановил его коротким взмахом ладони.

– Товарищ Нырков. Об исполнении доложить.

– Слухаюсь! – Фоменко сделал четкий поворот кругом и, чуть присев, побежал к строю. – Взвод! – кричал он через мгновение. – Напра-аву! Бегом арш! – И побежал за Нырковым, гулко топая по булыжной мостовой.

Неширокий тюремный коридор был перегорожен толстыми прутьями решетки. По ту сторону ее находились камеры. Сейчас все двери камер были открыты, и за решеткой, сотрясая ее, бесновалась озверелая толпа. По эту сторону с винтовками наперевес растерянно переминалась жидкая охрана во главе с Еремеевым, размахивающим наганом и тщетно силящимся перекричать заключенных.

Когда Нырков со своими чекистами и взвод Фоменко ворвались в коридор, сразу заполнив его, крики по ту сторону поубавились. Нырков подошел вплотную к решетке и, перекрывая вопли и грохот, рявкнул:

– Приказываю! Все по камерам!

Из глубины волной снова покатились к нему истошный вой и матерная брань.

– Погодь трошки, товарищ, – Ныркова тронул за плечо взводный Фоменко. – Погодь, – спокойно повторил он. – Колы воны не утихнуть, мы их зараз… – Он прошел вдоль решетки, с усмешкой разглядывая бешеные лица, и, обернувшись к своим солдатам, негромко приказал:

– Взво-од! Ко мне! Слухай мою комару! У две шеренги стройсь!… На ру-у-ку!

Его команда была выполнена четко. И странно, невозможно было перекричать толпу, а спокойная команда оказалась ушатом ледяной воды. Все почти мгновенно стихло.

– Взво-од! – снова, будто нараспев, начал Фоменко. – По гнидам контрреволюции…

С дикими воплями, сминая и расшвыривая тех, кто слабее, толпа отхлынула от решетки и рванулась по камерам.

– К ноге! – спокойно и даже насмешливо скомандовал Фоменко. И дружный треск прикладов по каменным плитам пола поставил точку на этом бунте.

Взволнованный Нырков стянул с головы фуражку и скомканным платком вытер мокрую лысину.

– Еремеев, – позвал он.

Подошел бледный Еремеев с наганом в руке.

– Спрячь пушку. Камеры запереть. – К Ныркову наконец вернулось самообладание. – Выяснить, кто открыл камеры, и выявить зачинщиков. Обо всем доложишь. Немедленно приступай. Все… Пошли, товарищи.

Уже на тюремном дворе он обернулся к шагавшему рядом Фоменко.

– Слышь, взводный, ответь ты мне. Ну а ежели б не угомонилась толпа, чего б мы с тобой делали?

– Це ж бандюки, – застенчиво улыбнулся Фоменко, – воны ж тильки на горло беруть. А як до дила, у штанци накладуть… У менеж гарни хлопцы, у кажного кулак як та кувалда у коваля. Вмажуть – та и копыты вбок.

– Ну спасибо тебе, товарищ Фоменко, – с чувством произнес Нырков и пожал каменную ладонь кузнеца. – Спасибо, хлопцы! – крикнул он, обернувшись к шагающим позади красноармейцам.

Те вразнобой ответили что-то веселое, озорное.

– Взво-од! – строго запел Фоменко. – Подтянись!

Он козырнул Ныркову и, выйдя за ворота, свернул налево, к площади, к своему батальону.

В комнате транспортной ЧК Ныркова ожидал явно знакомый человек. Но вот кто, не мог сразу вспомнить Илья. Искоса поглядывая на утомленного посетителя, он поднял чайник над головой, выпил воды из носика и передал чайник товарищам. «Кто ж это такой? – вспоминал он. – Знакомый ведь, знаю…»