Когда я вернулся, Тойоду и Хисинуму уже, кажется, вынесли на поверхность. Они на пару даже не шевелились. Откуда-то взялась кислородная маска. Ее по очереди прикладывали ко рту того и другого и пытались сделать массаж сердца. Помимо них, там сидели на корточках несколько других работников станции, а также пассажиры. Сбоку от ворот Министерства внешней торговли есть изгородь, и все сидели, опершись на нее. Что к чему — я уже ничего не понимал.

Затем наконец-то приехала неотложка. Я точно не помню — кажется, Тойоду и Хисинуму повезли на разных машинах. Двое-то в одну машину «скорой помощи» не помешаются, вот одного и повезли, кажется, на обычной машине. Они оказались единственными тяжелыми на нашем участке.

К тому времени вокруг выхода Al1 скопилось немало зевак, набежала пресса, подтянулись пожарные и полиция. Помню, что народу было много. Пресса с микрофонами в руках брала интервью у работников станции и пассажиров. Сдается, к тому времени вход в станцию был уже перекрыт.

Убедившись в этом, я пошел пешком в больницу «Эйч». Захожу внутрь, и вижу, как по телевизору в холле передают новости «Эн-эйч-кей». Показывают место происшествия в метро. Тогда я узнал, что Такахаси умер. Да, узнал из теленовостей. Эх, опоздали, не успели… к сожалению.

Мое состояние именовалось примерно так — «сужение зрачков». Было темно в глазах. И подташнивало. Никакого обследования или анализов — только поставили капельницу. В таком духе, мол, первым делом — капельница. Все это время я не снимал форму. У меня было легкое состояние. Думаю, я пострадал меньше, чем кто-либо из тех, кто оказался ближе. Вот Оохори — тот пролежал в больнице очень долго. Мне повезло, что сразу вышел на поверхность.

После капельницы я вернулся пешком на станцию с нашими сотрудниками. Поезда линии Тиёда следовали без остановок на Касумигасэки, и мы вернулись в офис линии Маруноути. То, се — вернулся домой только вечером. День выдался таким длинным-предлинным. Отдохнув следующий день, я вышел в ночную смену 22-го.

Если честно, помню это происшествие лишь местами. В некоторые моменты память очень отчетливая, во всех остальных — смутная. Очень много выпало. Видимо, потому, что я был на взводе. Помню, как стало плохо Такахаси, как везли его в больницу. Все остальное вспоминается с трудом.

Нельзя сказать, что меня связывали какие-либо личные отношения с Такахаси, он — один из помощников начальника станции, я — молодой. Мы находились на совсем разных уровнях. Его сын тоже работает в метро, на станции N. Мы с ним примерно одного возраста. Таким образом, Такахаси мне в отцы годился. Но когда я общался с ним, этой самой разницы в возрасте не ощущалось. Такое чувство, что он не разделял сослуживцев на старших и младших. Был спокойный, все его уважали. С пассажирами всегда предельно вежлив и обходителен. Я обращался к нему по фамилии, но все звали его по прозвищу — Иссё-сан. Так, по-дружески.

Хоть я и оказался вовлечен в этот инцидент, желания отсюда куда-нибудь перейти у меня совершенно нет. С самого прихода на работу я тружусь на этой станции. Сравнивать ни с чем другим не могу, но здесь мне очень нравится. Привязался я к этому месту, что ли.

В то время Такахаси еще был жив.

Минору Мията (54 года)

Мията-сан работает в торговой фирме «Санва», лет шесть как водит машину «Телевидения Токио». Ожидает прямо в студии. Когда что-то происходит, гонит груженную техникой для прямого вещания машину прямо к месту происшествия. Не являясь при этом работником телекомпании. Я даже не знал о существовании такой системы. Что не умаляет его водительского профессионализма. Бывает, чуть ли не летит наперегонки с конкурентами, а дадут команду — как есть отправляется из Токио на Хоккайдо. Одним словом, работенка не из легких.

Водительский стаж очень долгий, за баранкой — с середины шестидесятых. С детства любит машины, чуть заходит разговор о них — весь загорается. При этом ездит он без нарушений и аварий. Примерно раз в год бывает вынужден нарушить, отдавая себе отчет, а все остальное время — примерный водитель. Говорит, «если ехать, имея глаза не только впереди, но и на затылке, ничего страшного не произойдет». Но с места зариновой атаки ему пришлось везти пострадавших в больницу, не оглядываясь по сторонам.

Родом из Токио, там же и вырос. Женат, имеет одного ребенка. Моложавый на вид, и пятидесяти пяти ему никак не дашь. Говорит отчетливо, не мямлит. Решителен. Эта быстрота принятия решений пригодилась на месте происшествия.

Я езжу на «тойотовском» «хай-эйсе», на борту крупными знаками выведено название телекомпании. Машина закреплена за мной. Телегруппа может меняться, а машина всегда одна и та же. Всегда наготове к выезду, как что-нибудь происходит, говорят — езжай. Работа, в общем, с полдесятого до половины седьмого, но нередко перерабатываем по вечерам, а бывает, и посреди ночи вызывают. Несколько раз в год, не так уж часто.

Хорошие водилы всегда нужны. Поспеют другие телекомпании раньше на место происшествия — пиши пропало. Но машина — всего лишь машина, на ней особо не разгонишься. Чтобы подоспеть хоть немного раньше, приходится выбирать свободные дороги, в общем — учитывать за рулем все эти нюансы. В свободное время изучаю карту, запоминаю объезды. В пределах района Канто нахожу дорогу даже там, куда еду впервые.

Какие-нибудь происшествия возникают практически каждый день. Такого, чтобы за весь день ничего не произошло, просто не бывает. Балду попинать никто не даст (смеется).

20 марта мы с оператором выехали из компании и направлялись на репортаж в фирму «Уэда Холлоу». Фирма эта расположена в финансовом квартале Кабуто и занимается коммерцией. Репортаж не носил срочного характера. Так, отснять для архива.

Мы собирались пересечь перекресток перед станцией Камиятё и выехать на проспект Сева, когда заметили в районе перекрестка панику. Интересно, что там произошло, что случилось? Мы сбросили скорость, чтобы посмотреть, в чем дело. Кажется, это из того разряда, куда нас направят в первую очередь, сказал оператор. В машине находились я, оператор Икэда и видеоинженер Маки. И мы ехали не торопясь.

Не успели нырнуть в тоннель перед Симбаси, как позвонили из офиса и направили нас к перекрестку перед станцией Касумигасэки. Маршрут изменился. Самое широкое место — угол министерств иностранных дел, финансов, внешней торговли и сельского хозяйства. Мы и подъехать не успели, видим: лежат на газоне четверо или пятеро служащих метро в зеленой форме. Двое-трое точно лежали, еще двое-трое сидели на корточках. Молодой служащий громко кричал: скорее вызовите неотложку.

Мы оказались первой машиной СМИ, прибывшей на место происшествия. Там уже стояла одна машина «скорой помощи», в которую переносили нескольких пострадавших. Стоявший рядом полицейский орал в рацию, требуя поскорее направить сюда еще машины «скорой помощи», но в то время на Цукидзи и в других местах уже царила паника, и неотложки все никак не приезжали. Для транспортировки пострадавших использовали даже полицейские машины. Люди ревут, и все это снимает Икэда. Тут кто-то из пострадавших нам говорит: если у вас есть время на съемки, отвезли бы на своей машине хоть кого-нибудь. «Скорые» не едут, вот они к нам и обратились. Мол, раз есть машина — везите.

Но машина полна всякой аппаратуры. Без нее — как без рук. Мы посовещались с Икэдой и видеоинженером. Что будем делать? Не везти нельзя. В конечном итоге я сказал, что поеду. И спросил кричавшего работника станции, куда ехать? Тот назвал больницу «Эйч» на Хибия. Я-то считал, что больница в районе Тораномон ближе. Думаю, странно. Но потом все выяснилось: оказывается, из метро положено везти в эту больницу.

Я сказал, что все понял, и поехал в больницу «Эйч».

Но как ехать быстро, если у нас нет красной мигалки? Тут молодой работник высунул из окна руку с красным платком и махал им, пока мы не доехали до больницы.

Ему этот платок дала молодая женщина, по виду — медсестра. Она же сказала, чтобы им размахивали, чтоб было видно — машина оказывает помощь. Мы разместили в машине ныне покойного Такахаси и еще одного человека, имени которого я не знаю. Он тоже станционный работник. На вид лет тридцати. Его состояние было получше, чем у Такахаси, и он мог передвигаться без посторонней помощи. Вот их двоих поместили назад. Перед этим разложили сиденье.

Молодой человек постоянно обращался к пожилому: господин Такахаси, с вами все в порядке? Так я понял, что его зовут Такахаси. Он был почти без сознания. На вопрос: «с вами все в порядке», лишь урчал что-то нечленораздельное. Говорить был не в состоянии. Я сгрузил всю аппаратуру — кто его знает, что может понадобиться.

Больница «Эйч» располагается рядом с гостиницей «Дайити» недалеко от станции Симбаси. Большое такое здание. Сколько мы ехали? Пожалуй, минуты три. Быстро. Все это время молодой работник размахивал платком. Как бы говоря: пропустите, мы торопимся. Ехали, не обращая внимания на красные сигналы светофоров. Пробирались по односторонним улицам против движения. Видя это, полицейские лишь говорили: можете ехать, езжайте поскорее. Я понимал, что тут вопрос жизни и смерти, и гнал, как мог.

Но в больнице нас приняли не сразу. Вышла медсестра, сказала, что, похоже, на станции Касумигасэки прошла газовая атака, но врачей сейчас нет и… принять нас она не может. Какое-то время пострадавшие оставались брошенными на тротуаре. Может, не совсем прилично говорить так о больнице, но они оказались брошенными. Как так можно — не знаю.

Молодой служащий умолял в регистратуре: они при смерти, сделайте что-нибудь. Я тоже пошел вместе с ним. В то время Такахаси еще был жив. Моргал. Он лежал на тротуаре после того, как его сняли с машины. Еще один сидел на корточках у обочины. Мы разозлились, кровь в голову ударила. Сколько прошло времени, точно не знаю. Кажется, достаточно долго… он был брошен на произвол судьбы.

Потом уже вышел врач, их двоих занесли в больницу на носилках.

Что же все-таки произошло, понять не могли: никакой информации о жертвах в больницу не поступало. И они ничего не знали. Вот и уклонялись. А времени уже половина десятого — то есть прошло больше часа после происшествия. Но в больнице так и не знали, что же произошло. Мы были первыми пострадавшими, кто обратился в эту больницу. Вот они ничего и не знали.

В конце концов, поехали бы в больницу Тораномон, глядишь, удалось бы спасти. Как вспомню, кошки на душе скребут. Больница Тораномон была совсем рядом, прямо-таки виднелась поблизости. Персонал больницы «Эйч» весь такой расслабленный. В том духе, мол, ну ладно, посмотрим, что там у вас. Мы изо всех сил, а они… Минут на тридцать раньше — глядишь, удалось бы спасти. Такая жалость.

Молодой служащий метро смотрел на все это, стоя рядом. На нем лица не было. Еще бы: старший товарищ у него на глазах балансирует на грани жизни и смерти. Он только кричал исступленно: осмотрите его скорее, посмотрите скорее. Я уже сам забеспокоился: что же это получается, мы ждем битый час. А от них — ни слуху, ни духу. Потом я вернулся на место происшествия. С тех пор ни разу не бывал в больнице «Эйч» и не виделся с тем молодым работником метро.

Только узнал, что той же ночью Такахаси умер. Жаль его. Умер человек, которого я вез…

Гнев к «Аум Синрикё»? Это даже не гнев. Чего смеяться. Они говорят, что действовали по указке Асахары. Но это их рук дело, поэтому пусть знают, что им могут присудить смертную казнь.

Я часто ездил по работе в деревню Камикуйсики. Из верующих, что там жили, словно вынули душу. На лицах нет выражения: не плачут, не смеются. Прямо как маски театра «Но». Это у них называется контроль над чувствами. А их руководство — совсем другое. У них есть и выражение, и мысли. Они плачут и смеются. И никакому контролю над чувствами не поддаются. Они дают указания. Сплотившись вокруг Асахары, хотят власть захватить в этом их государстве. Как бы они ни оправдывались, нет им оправдания. Будет правильно, если их всех казнят.

По работе я объездил разные места. Был на месте землетрясения в Кобэ. Но зариновая атака — нечто особое. Это настоящий ад. Действительно, возникали вопросы касательно этики работы журналистов, но эти-то уж точно знают, насколько все было ужасно.

Я не жертва зарина, а тот, кто познал его

на личном опыте.

Тосиаки Тойода (52 года)

Тойода-сан родом из префектуры Ямагата. На работу в метро он, как ни странно, поступил именно 20 марта. 1961 года. После окончания старшей школы работы в провинции не нашлось, и он буквально с пустыми руками приехал в Токио. Особой страсти к метро не питал, просто его познакомил с кем-то один из родственников, и он поступил на работу. И тридцать четыре года проработал станционным смотрителем. В его речи по-прежнему слегка улавливается диалект Ямагаты. Я не хотел бы выводить какие-то стереотипы характеров людей по месту их происхождения, но он сразу производит впечатление жителя северо-востока, способного с упорством противостоять трудностям.

Признаться, пока я беседовал с этим человеком, в моей голове крутилась фраза «этика труда». Можно переименовать в «гражданскую этику». После 34 лет работы кажется, что приобретенные за это время моральные ценности стали его гордостью и опорой в работе. Он и с виду — добропорядочный работник и добропорядочный гражданин.

Это не более чем предположение, но мне кажется, что двое коллег Тойоды-сан, попытавшихся на станции Касумигасэки линии Тиёда ликвидировать пакет с зарином и, к сожалению, лишившихся жизни, в той или иной степени придерживались схожих взглядов на эту этику.

Чтобы оставаться в форме на работе, требующей немало сил, он по-прежнему закаляет тело — два раза в неделю устраивает пробежки. Участвует в ведомственных соревнованиях по бегу. Говорит, приятно попотеть, забыв о работе.

Около четырех часов продолжался неприятный для него разговор. И все это время с его уст ни разу не сорвались жалобы или слова горечи. Он говорит, что, преодолевая собственную слабость, хотел бы поскорее забыть об этом происшествии, но это, судя по всему, не так-то просто. Уж больно явственно то, с чем ему предстоит сражаться в дальнейшем, — и непомерно. По крайней мере, мне так показалось.

После интервью с Тойодой-сан всякий раз, спускаясь в метро, я внимательно слежу за работой станционных смотрителей. И считаю, что это действительно работа непростая.

Оговорюсь сразу, мне не особо хотелось бы беседовать на эту тему. Накануне происшествия мы с погибшим Такахаси ночевали на станции. В день происшествия я оставался ответственным за обслуживание линии Тиёда, и за это время погибло два моих товарища по работе. Люди, с которыми мы ели из одного котла. Разговоры об этом событии невольно заставляют меня вспоминать. Вспоминать то, что не хотелось бы… честно говоря.

Понятно. Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду. Мне самому неудобно расспрашивать вас о таких вещах. По возможности мне бы не хотелось бередить зарастающую рану. Но мне хочется, чтобы как можно больше имевших отношение к этому инциденту людей поделились своими непосредственными воспоминаниями, которые я хотел бы объединить в одну книгу. Мне хотелось бы как можно точнее передать как можно большему количеству людей, что же произошло с теми, кто волей случая оказался в токийском метро 20 марта 1995 года.

Поэтому я не настаиваю. Если не хотите о чем-либо говорить, не говорите. Я непременно выслушаю все, что вы посчитаете уместным рассказать.

Конечно, рассказать об этом необходимо. Хотя… я только начал было обо всем забывать. Говорю себе: забудь, забудь, но из-за чего-нибудь все опять вспоминается.

Правда, мне тяжело говорить об этом. Ладно, попробуем.

Мне предстояла ночевка на станции с последующей сменой до восьми утра. В 7:40 помощник начальника станции по фамилии Окадзава принял у меня дежурство на пятой платформе. Я проверил работу турникетов, осмотрел станцию и вернулся в офис. Такахаси, погибший потом при исполнении обязанностей, был там. У нас так заведено: когда я выхожу на платформу, Такахаси остается в офисе и наоборот.

Около восьми Хисинума, также погибший на рабочем месте, вышел, чтобы проследить за проходящим поездом. Его место — в голове платформы, обязанности — давать указания машинистам и проводникам. В тот день погода была прекрасной, попивая чай, он шутил, дескать, когда я здесь, поезд не опаздывает. У всех было хорошее настроение.

В восемь Такахаси пошел наверх на платформу[25] я остался в офисе: инструктировал утреннюю смену. Тем временем вернулся Окадзава, взял микрофон и объявил: со станции Касумигасэки линии Хибия поступило сообщение о взрыве на станции Цукидзи, из-за чего движение прекращено. А это значит, что бригаде линии Хибия нашей станции становится несладко: именно им приходится заворачивать поезда обратно. Затем из диспетчерской поступило сообщение о лежащем в вагоне подозрительном предмете, который стоит проверить. Сообщение принимал Окадзава, но я сказал, что схожу проверить сам, а его попросил оставаться на связи.

Но когда я поднялся наверх, двери того поезда уже были закрыты. Поезд номер А725К — состав из десяти вагонов — трогался. И по платформе — несколько пятен, похожих на керосин.

В каждом вагоне по четыре двери, рядом с первой дверью в голове поезда — опорная колонна станции. И из второй двери как будто тянется след капель. Вокруг колонны разбросаны семь-восемь свернутых в трубку газет. Похоже, ими что-то пытались вытереть. На платформе стоял Такахаси. Судя по всему, вытирал он.

Хисинума встал на подножку и заговорил с машинистом. Стало быть, поезд на ходу. Тут к платформе подошел поезд с другой стороны. И, пожалуй, поток воздуха способствовал распространению паров зарина.

Газеты вряд ли поместились бы в обычном мусорном ведре. Я сказал Такахаси, что схожу за пластиковым пакетом, и вернулся в офис.

Оттуда пошел в рабочее помещение, сообщил работникам о пролитом на платформе керосине, распорядился приготовить швабру, а свободным работникам пойти на помощь. Окадзава тоже оставил кого-то вместо себя и пошел вслед за мной. В то время по внутренней связи сообщили об остановке линии Хибия.

Надышавшись зарина, до и после того мало что помню. Но по пути на платформу кто-то сунул мне в руки швабру. Швабра для нас — предмет привычный. Какая-нибудь грязь или лужа, не вытрешь сразу — кто-нибудь из пассажиров поскользнется, получит травму. Как прольется из чьей-нибудь бутылки с горячительным — сразу же возникает швабра. Сверху посыпаются опилки, и все это собирается. Так и работаем.

У подножия столба лежало что-то завернутое в газеты. Окадзава распахнул пошире полиэтиленовый пакет, я, присев на корточки, поднял это и опустил внутрь пакета. Что это было, я не понял, но видел — что-то липкое, вроде масла. Пакет не сдвинулся под порывом ветра от промчавшегося поезда, выходит — тяжелый. Затем пришел Хисинума, и мы втроем собрали газеты в пакет. Сначала мне показалось, что это керосин, но характерного запаха не ощущалось. И не бензин. Тогда мы даже не могли подумать, что это.

Уже потом я узнал, что Окадзава не мог выносить этот запах и как мог отворачивался. Я тоже начал ощущать противный запах. Давным-давно я присутствовал на одной кремации. Чем-то похоже на тот запах. Еще напоминает запах сдохшей крысы. Такой очень едкий.

Не могу вспомнить, был я тогда в перчатках или нет. Я всегда ношу их с собой на всякий случай (достает пару). Но в перчатках полиэтиленовый пакет не распахнешь. Выходит, в тот момент я был без перчаток. Уже потом Окадзава сказал мне, что я собирал газеты голыми руками. И с пальцев у меня капало. Тогда я об этом не думал, а когда сказали — похолодел.

Но, в конечном итоге, наоборот хорошо, что я был без перчаток. Пропитались бы перчатки зарином, осталось бы в них отравляющее вещество. А так — все стекло.

Газеты прибрали в пакет, но на платформе оставалась жидкость, похожая на керосин. Я начал переживать, что она может взорваться. Нам сообщили, что на Цукидзи произошел взрыв, а, кроме того, 15 марта на станции Касумигасэки линии Маруноути нашли дипломат с взрывчаткой. Говорят, тоже дело рук «Аум Синрикё». Мол, там были бактерии ботулизма. Помощник начальника станции, который нес дипломат от мусорного ящика к запасному выходу, потом говорил, что не надеялся выжить. Я тоже, бывает, возвращаюсь домой, говорю: мол, это я, но будьте готовы, что когда-нибудь и не приду домой. Всякое может случиться. Вот, зарин, например, распылят, или выхватят в драке холодное оружие. Нет никакой гарантии, что какой-нибудь сумасшедший не толкнет дежурного по станции под приближающийся поезд. А обнаружится взрывное устройство — разве я смогу сказать подчиненному: «Сходи, возьми». Не в моем это характере. Придется идти самому.

Такие мысли приходили в голову еще с молодой поры, когда я только начинал работу контролером. Поэтому понимал, что эту штуку нужно спрятать там, где нет пассажиров, до того, как она рванет — первым делом отнести в офис.

Пакет был прозрачным, под мусор. Я, должно быть, закрыл горлышко пакета и хотел куда-нибудь поскорее отнести, но плотно не завязывал — это точно. Мы с Окадзавой вернулись в офис с этим пакетом, доверив оставшуюся уборку другим. Такахаси остался на платформе и продолжал наводит порядок.

Когда я зашел в офис, на смену пришел новый помощник дежурного по станции — Сугитани. Меня к тому времени уже всего трясло. Хотел посмотреть расписание, но даже цифры не мог разобрать. Сугитани, разминувшись со мной, сказал, что сам сделает доклад в диспетчерскую. Я положил пакет рядом с ножкой стула комнаты отдыха персонала станции.

Проблемный поезд А725К, пока я ходил за пакетом в офис, к тому времени уже тронулся. Подозрительный предмет сгрузили, в вагоне прибрались, вот он и поехал. Хисинума — помощник начальника станции по движению, видимо, он связался с диспетчерской и получил разрешение отправить поезд на следующую станцию.

Такахаси обычно стоял на платформе во главе поезда. Когда пассажиры сообщили ему о подозрительном предмете, он, естественно, посчитал, что его необходимо обезвредить. Я своими глазами не видел, поэтому это лишь предположение, но, скорее всего, это Такахаси вынес странный пакет наружу. Он находился ближе всех.

На платформе напротив был мусорный ящик, Такахаси вынул из него газеты и протер ими пол в вагоне. К тому же Хисинума дал команду машинисту прибраться в вагоне, после чего они прибирались уже на пару. Была бы там швабра, использовали бы ее. Но швабры не оказалось, а им хотелось как можно скорее привести все в порядок. Вот они и взяли подручное средство — газеты. Час пик, интервал между поездами две с половиной минуты. Но это лишь мое предположение.

Затем я посмотрел на часы в офисе — хотел записать, который час. У меня есть привычка: чуть что — делать пометки. Для последующих отчетов они просто необходимы. Инцидент произошел примерно в 8:10. Я было попытался написать цифру 8, но ручка дрожала так, что я не мог писать. Тело все трясется, на месте не сидится. Затем ухудшилось зрение. Цифры вижу плохо. Обзор постепенно сократился. Что к чему — не могу понять.

Тут нам сообщили, что на платформе стало плохо Такахаси. Тот работник, которого отправили со шваброй на помощь в уборке, прибежал за носилками, крича, что Такахаси плохо. Он и еще один работник пошли спасать Такахаси. А мне уже не до того. Всего трясет, ничего поделать с собой не могу. Смог только нажать на кнопку внутренней связи. Позвонил на станцию Касумигасэки линии Хибия, сообщил о состоянии Такахаси и попросил помощи. Но дрожь не унималась, и голоса почти не было.

Я еще подумал: как же я завтра буду работать, коль тело так трясет. Я проверил документацию, хотел первым делом навести порядок в личных вещах. Неотложку уже вызвали, увезут в больницу, кто его знает, когда выпишут? Уж никак не завтра. Так я продолжал, весь мелко дрожа, наводить порядок. Все это время пакет с зарином лежал в офисе на полу — возле ножки стула.

Тем временем на носилках принесли бессознательного Такахаси. Помню, крикнул ему: держись, Иссё! Он даже не пошевелился. Смотрю, а в сузившемся поле зрения — пассажирка. Причем в самом офисе. Я опять подумал, что нужно что-то делать с пакетом. Взорвется здесь — пострадают пассажиры и сотрудники.

Кто-то сказал, что Такахаси заскрежетал зубами — как эпилептик. Понимая, что необходимо что-то делать с пакетом, я взял его в руки. Даже не так — подумал, что прежде нужно что-то сделать с Такахаси. Дал команду вставить ему в рот хоть что-нибудь, там платок или вроде того, но осторожно, чтобы он не укусил. Мне рассказывали: когда одному эпилептику пытались разжать зубы, он ухватил за пальцы.

Говорят, в тот момент я тоже выглядел неважно: на глазах слезы, из носа течет. Но сам за собой я этого, естественно, не замечал. Уже потом один из сотрудников сказал, какое у меня было лицо.

Я приказал сотруднику, прибывшему на подмогу, унести пакет подальше в спальню, отвести опасность на случай, если взорвется. Двери в спальную комнату — из нержавейки.

Та женщина (об этом я позже узнал) заметила лежавший в вагоне подозрительный предмет, это она сообщила нам. По пути ей стало плохо, она вышла на станции Нидзюбаси, затем пересела на метро до Касумигасэки[26]

С платформы вернулся Хисинума. Я спросил его, что может быть в пакете? Всего колотит — со мной такое впервые в жизни. Сколько работаю в метро, но так еще не было никогда. Хисинума, как и Такахаси, которого принесли на носилках, вернулся с верхней платформы. Говорит, глаза не видят ничего. Подавал знак следующему поезду вместо внезапно слегшего коллеги.

Я подумал, что дальше уже ответственность не моя: подозрительный предмет временно ликвидировали, Хисинума и Такахаси вернулись. Моя смена дежурного по станции на этом завершена. Затем я велел подоспевшим сотрудникам ждать у выхода Al1 приезда «скорой помощи». Это выход к Министерству внешней торговли. Самый удобный для носилок. Когда занимаешься такой работой, продумываешь все до мелочей: куда, например, удобнее всего подъехать на неотложке. Вот я и сказал нести носилки туда и ждать.

Затем я умылся. Из носа течет, из глаз — тоже, как в таком виде показываться людям? Посчитал, что нужно хоть немного привести себя в порядок. Я снял форму и начал умываться. Я всегда ее снимаю, когда умываюсь, чтобы не забрызгать. Это привычка. Потом уже я узнал, что снятая форма пошла мне на пользу, так как вся была пропитана зарином. То, что умылся, — тоже хорошо.

Меня по-прежнему трясло. Куда сильнее, чем при ознобе. Не холодно, но трясусь без остановки. Весь натужился, но остановиться не могу. Пошел в раздевалку, на ходу вытирал лицо, по пути не удержался и упал.

Затошнило, стало трудно дышать. Мне стало плохо примерно в то же время, что и Хисинуме. Что тот сказал, что ему стало тяжко, что я, — примерно одновременно. У меня до сих пор стоят в ушах его слова: «А-а, мне плохо». И до сих пор слышу, как нас другие подбадривали: «Уже вызвали неотложку, потерпите немного». «Сейчас приедет, держитесь». Что было дальше — не знаю, ничего не помню.

Я даже подумать не мог, что умру. И вряд ли об этом догадывался Такахаси. Все были уверены: вот довезут до больницы, а там умереть уже не дадут. По сравнению с мыслями о смерти, куда отчетливее было желание выполнить свою работу. Выполнить свой долг как дежурного по станции. Даже когда умывался, в голове роились только мысли о работе и сослуживцах.

Говорят, у меня изо рта шла пена. Что крепко вцепился в то полотенце, которым вытирал лицо, и все никак не выпускал его из рук. Тем временем один из наших коллег по фамилии Конно сделал очень хорошее дело: в офисе хранился кислородный баллон. Он принес его и дал подышать мне и Хисинуме. У меня было тяжелое состояние. Настолько тяжелое, что маску своими силами держать не мог. Причем с открытыми глазами. А Хисинума держал сам. Это о чем говорит — тогда мое состояние было даже тяжелее, чем у Хисинумы.

Носилок нам не досталось, на них несли Такахаси. Тогда один из сотрудников пошел на выход Утисавайтё и принес носилки оттуда. На них уложили меня — как более тяжелого. Хисинуму волокли в новой простыне из постельного комплекта в офисе. И вот на выходе Al1 мы ждали, когда нас заберет неотложка. Но, как говорят и другие, та все никак не приезжала.

Меня привезли в больницу университета Дзинъэй, в себя я пришел лишь на следующий день — часов в одиннадцать утра. Изо рта торчали две трубки для подачи кислорода и приведения легких в движение. Говорить невозможно. В шее капельница. Чего-то там в обеих артериях. И вокруг стоит моя семья. Потом приходили навестить четыре наших коллеги со станции Касумигасэки. Голоса у меня не было, поэтому я попросил у них ручку. Пальцы не слушаются — зажал в руке и еле-еле написал имя «Иссё». В смысле — Иссё Такахаси. Мы все его звали так. Ну, то есть, имелось в виду, как он. Вдруг один перекрещивает руки. В том смысле, что с ним — всё. Хотел спросить про Хисинуму, но не могу вспомнить его имя — память отказывает. Написал катаканой[27] «помощник». Ответ тот же. Выходит, с ним тоже все кончено.