– Зря ты смотришь в эту штуку в очках, – с упреком сказала она. – Голова будет болеть.
Креч не ответил. Сколько он ни твердил ей, что без своих очков ничего не видит, Эфемера так и не поняла. Она многого не понимает. Она еще маленькая и думает, что всегда будет сытой, здоровой и сильной. Она плохо знает жизнь, поэтому не боится, когда вероятностные штормы налетают на город, меняя вещи местами, путая улицы. Эти штормы могут забросить человека куда угодно, могут заставить его забыть родной язык, могут превратить ребенка в ледяную статую…
Эфемера никогда не боялась проснуться в логове призраков, или с шестью пальцами на одной руке, или превратившись в мальчика. До сих пор беда обходила ее стороной, поэтому девочка была уверена, что с ней такого не произойдет. И возможно, была права. Никто не знает, что будет завтра…
Зато Креч боялся штормов до судорог. Он на своем горьком опыте узнал, что может натворить Шторм-вор.
Когда приходит Шторм-вор, возможно все. Шторм-вор – безжалостное чудовище: захочет – отберет у тебя последние деньги, захочет – осыплет драгоценностями. Он может украсть глаза у младенца и заменить их пуговицами или превратить твое жилище в пряничный домик.
Эту сказку придумали еще в незапамятные времена. Иначе как было втолковать детям, что такое вероятностный шторм и почему его надо бояться? Как объяснишь ребенку необъяснимое? И вера в чудовище по имени Шторм-вор оставалась в сердцах людей до старости. Подсчитывая потери после очередной напасти, они винили в них Шторма-вора.
Пять дней назад разразился вероятностный шторм. Креч пережидал его, лежа в постели и дрожа от страха, а Эфемера играла в мастерской. Зато нынешней ночью Креч спал как младенец, ведь за окнами бушевала всего лишь обычная буря…
Эфемера с тяжелым вздохом развернула к себе паноптикон и прижалась к окулярам.
Картинку, как всегда, разглядеть было трудно. Она была вся в коричневых тонах, по краям расплывалась, и смотреть на нее приходилось словно издалека. Девочка установила максимальное увеличение и стала подкручивать фокус до тех пор, пока все не стало четким. Это было все равно что смотреть на сцену через длинную прямоугольную трубу, но лучше так, чем никак. Эфемера привыкла к паноптикону с детства, поэтому не видела в нем ничего волшебного, а вот ее дедушка до сих пор в глубине души считал его чудом из чудес.
Похоже, показывали битву. Звука не было, зато Эфемера рассмотрела пару солдат Протектората, стреляющих из-за угла здания. Она привыкла к подобным сценам. Протекторат воевал с призраками задолго до ее рождения.
Всем детям объясняли разницу между этими двумя противоборствующими сторонами еще в раннем детстве. Солдаты Протектората защищают жителей Орокоса. Во главе их стоит Патриций, правитель огромного островного города. Призраки – это злые чудовища, убивающие все, к чему прикасаются. Очень простое объяснение, даже ребенку понятно.
Ракурс изменился, и Эфемера увидела стену и большие железные ворота, возле которых лежало множество мертвых тел. Солдаты стреляли сгустками светящегося эфира в мечущиеся вдалеке силуэты. Внизу экрана шли субтитры, написанные остроконечными, сложными буквами местного алфавита. Через каждые несколько секунд строчки сменялись.
– Силы Протектората сегодня одержали великую победу, – прочла девочка. – Недавний вероятностный шторм позволил призракам проникнуть в Мерегский пищевой комбинат. После нескольких дней боев комплекс удалось освободить от захватчиков. Уже сегодня он вновь начнет работу… Ух ты! Класс! В кого-то попали!
На картинке возникло изображение испачканного человека в пальто, с острыми чертами лица. Его губы шевелились, но слов не было слышно.
– Представитель прилегающей к комбинату территории «Северо-запад сорок три» выразил благодарность войскам. – Эфемера стала растягивать слова, передразнивая представителя. – «Без их помощи жители моего района сейчас голодали бы. Мы хотим поблагодарить Патриция за то, что он защищает нас от ужасных призраков». Позже он… – Она оторвалась от панопти-кона. – Северо-запад сорок три – это же гетто. Кому какое дело до того, что говорят эти тупицы из гетто?
– Эфемера!
Она скорчила рожицу.
– Что? Они и правда тупицы. Иначе почему они живут в гетто? Им что, нравится грязь?
Креч протянул руки, приглашая Эфемеру сесть к себе на колени. Она села, и старик ласково погладил внучку по голове, по копне упругих локонов-колечек. Эфемера расчесывала их на пробор, и по одну сторону пробора красила локоны в черный цвет, а другую не трогала, оставляя их белыми. Пока Креч говорил, она теребила серебристое кружево на своем лиловом платьице.
– Не все люди такие работящие, как твой дедушка, – сказал он. – Те, кто живет в гетто, не хотят работать, а то и вовсе нарушают закон. Вот почему Протекторат размещает их в особых районах: чтобы порядочные люди вроде тебя и меня жили в покое и безопасности.
– Но они просто лентяи! – запротестовала она. – И они все время что-то воруют, а в паноптиконе все время пишут про то, как они дерутся.
– Не будь слишком строга к ним, детка, – благожелательно сказал ей Креч. – Природа одарила их не так щедро, как нас. Неудивительно, что они легко опускают руки. Неудивительно, что они становятся преступниками. Они хуже нас и знают это. – Он погладил волосы внучки с той стороны, где они были снежно-белыми. – Мы должны их пожалеть.
Но Эфемеру это не убедило.
– Тогда надо просто позволить призракам добраться до них, – сказала она.
– Вот станешь Патрицием и отдашь такой приказ, ага?
Она рассмеялась.
– Глупый! Я никогда не стану Патрицием. Патриций вечен!
Креч усмехнулся, обнажив зубы с коричневыми прожилками, как на мраморе.
– Ну, что ты хотела мне показать? Лицо Эфемеры смешно вытянулось.
– Ой, забыла! Ты должен посмотреть, что сделал Ваго! – Она спрыгнула с колен дедушки и повела его вверх по лестнице.
Ваго жил на верхнем этаже башни над мастерскими Креча. Здесь была большая пяпгугольная комната с железным полом, уставленная бронзовыми цилиндрами и баками со странными клапанами и циферблатами. Вся эта машинерия шипела и глухо стучала, жила своей собственной жизнью. Между рядами шумных механизмов было жарко, темно и так тесно, что даже некуда было поставить кровать, но Ваго все равно никогда не спал.
Все свое время, когда не помогал Кречу, он проводил здесь, наверху. Часто Ваго бродил по проходам между плюющимися паром трубами или разговаривал с потускневшей картиной, прислоненной к стене в тесном уголке, который он считал своим. Иногда Ваго стоял там и смотрел в большое овальное окно, выходящее на южную часть города. А чаще всего просто размышлял о разных вещах.
Ему было о чем подумать, учитывая то, что он появился на свет всего сто двадцать дней назад.
Однажды Эфемера, желая побольнее уколоть его, принесла наверх зеркало. Увидев себя, Ваго наконец понял, что за искаженные силуэты он замечал на кривых боках бронзовых цилиндров. Из зеркала на него смотрел незнакомец, состоящий наполовину из металла, наполовину из плоти: высоченный, сутулый, с длинными конечностями, строением тела напоминающий хищного кота, если бы коты ходили на задних лапах. Коричневые волокна мышц перемежались со странными механическими вставками, тонкими и длинными, цвета темного серебра. Вдоль спины Ваго шел гребень из металлических шипов, похожих на кинжалы, а по бокам гребня мягко жужжали два вытянутых источника энергии. И еще у него имелись крылья: большие кожистые крылья, как у летучей мыши, которые росли по бокам от позвоночника и были усилены десятками крохотных стальных стяжек. Он никогда не понимал, какая с них польза. Башню покидать ему не разрешалось, а в помещении они только мешали, потому что то и дело за все цеплялись. Ваго не раз влетало за то, что он опрокидывал крылом что-нибудь в мастерской хозяина.
– Дедушка говорит, что ты голем! – торжествующе заявила ему Эфемера, когда принесла зеркало. – У тебя не было ни мамы, ни папы. Тебя кто-то сделал. Посмотри, какой ты урод!
Самым ужасным было лицо. Под морщинистой и увядшей, как у древнего старика, кожей, проступали кости черепа. Левая половина лица была почти целиком металлической, левый глаз заменяла черная сфера. Второй глаз, желтый в крапинку, смотрел на мир с детским изумлением. Узкий рот был почти безгубым, а когда Ваго говорил, в тусклом свете поблескивали стальные клыки.
– Я урод? – переспросил он. – Такие, как я, уроды?
– Ага! – закричала Эфемера, восторженно хохоча. – Урод – вот ты кто!
Вчера ночью в комнату Ваго влетела морская птица. Он стоял у окна в своем уголке, когда она влетела и упала замертво, врезавшись в трубу.
Это происшествие опечалило его. Морская птица не была уродом. По крайней мере, для Ваго. Даже мертвая они была прекрасна. Ее перья были гладкими и мягкими, и ему нравилось, как они щекочут кожу при прикосновении. Он вспоминал, как она летела, как быстро умерла. Он гладил ее крылья и думал, насколько они элегантнее его собственных неуклюжих приспособлений на спине. Ваго пошевелил своими крыльями, насколько позволяло тесное пространство. Неужели они для этого? Чтобы летать? Но как? Он даже не умел ими пользоваться. Ему понравилась морская птица. Поэтому он нашел обрывок веревки, привязал ее к лапам птицы своими ловкими пальцами и повесил мертвое тельце себе на шею. Таким увидел его Креч, когда они с внучкой поднялись по лестнице.
– Посмотри на него! Посмотри на него! – закричала Эфемера, дергая Креча за руку, приплясывая и тыча пальцем.
Ваго удивленно смотрел на них, не понимая, что так взволновало девочку.
– О, Ваго, что это у тебя? – спросил Креч. Он подошел ближе и посмотрел на странный кулон голема. Ваго слегка отпрянул, хотя и был на две головы выше Креча.
– Ну-ну, я тебя не обижу, – сказал старик. – Я просто хочу посмотреть.
Ваго нехотя позволил Кречу снять птицу. Хозяин частенько поколачивал его, а голем так и не научился предугадывать, когда старик впадет в ярость. Впрочем, сейчас Креч вроде бы не взял с собой узловатую трость, обычно служившую орудием наказания. Ваго боялся побоев. И не только потому, что они причиняли ему боль. Нет, гораздо страшнее были темные, незнакомые чувства, которые просыпались у него в душе в такие минуты. Мрак, жар, гнев… Он не знал, откуда они берутся, но опасался, что когда-нибудь может поддаться им и совершить нечто ужасное.
– Очаровательно, – пробормотал Креч, вертя птицу в руках. – Где ты это нашел?
– Она влетела в окно, – ответил Ваго.
Его голос напоминал нечто среднее между воем и басовитым рычанием. Когда он говорил, казалось, что он с усилием выталкивает слова.
– Удивительно. Никогда не видел ничего похожего.
– Но он нацепил ее на шею! – пискнула Эфемера, разочарованная тем, что ее попытка выставить Ваго на посмешище не увенчалась успехом.
Креч не обратил на нее внимания.
– Ну, я не специалист, но думаю, ты нашел нечто необычное, Ваго, – задумчиво проговорил он. – Я бы даже сказал, что эта птица прилетела откуда-то из-за городских стен, однако это невозможно. – Он рассмеялся.
– Из-за городских стен?
– Не важно. Бред старого дурака. Недоумение Ваго отразилось в его единственном зрячем глазу.
– Не понимаешь? За стеной ничего нет, ты, глупый голем! – сердито рявкнула Эфемера. – Есть только Орокос, и больше ничего!
1. 6
Турпан и Моа добрались в гетто к полудню. Небо по-прежнему было серым, но дождь прекратился, и мокрый город блестел в тусклом солнечном свете. Все утро они петляли по улицам Орокоса, огибая районы, захваченные призраками, часто останавливаясь, чтобы расспросить местных жителей и убедиться, что последний вероятностный шторм не изменил географию. Улицы и здания Орокоса имели склонность перемещаться. Говорят, даже целые районы порой переезжали на новое место.
Старики еще помнили тот день, когда весь Орокос полностью изменился, превратился в свое зеркальное отражение. Здания с северной окраины оказались на южной, восток и запад поменялись местами. А в остальном все осталось как было, симметрия была идеально соблюдена. Не часто увидишь такой переворот, говорили старожилы. Обычно изменения были не столь значительными. Например, Моа, которая всю жизнь была правшой, однажды проснулась левшой. А легкие Турпана в разгар вероятностного шторма отказали, и он чуть не умер. С тех самых пор он был вынужден носить респиратор. Шторм-вор украл у него дыхание.
Гетто представляло собой запутанный клубок улиц и переулков. Прежде его частично окружала стена, но, как и все стены в Орокосе, она продержалась недолго. Внутри гетто когда-то были изумительно красивые площади – теперь на них теснились нищенские хижины. Громадные вычурные здания возвышались над скопищами жалких хибарок и лачуг, мрачные фасады древних мавзолеев сурово смотрели друг на друга через бурлящие каналы, а зияющие металлические арки вели в глубокие подземелья.
Ворота охраняли солдаты Протектората, они проверяли идентификационные полоски, вытатуированные на предплечье каждого жителя гетто. Обитателям гетто позволялось выходить за пределы отведенных им зон только по специальным пропускам. Сорвиголовы вроде Турпана и Моа регулярно нарушали правила, однако это была опасная игра. Если солдаты поймают их, то
Турпан и Моа проникли в гетто через одну из десятков улочек на задворках. Глупыш улизнул где-то по дороге. Турпан пообещал, что обязательно расскажет Анье-Джакане о проступке мальчишки, если тот от них не отстанет. На самом деле он не собирался этого делать – Глупыш не заслуживал наказания, которое назначила бы для него атаманша воров. Но Турпан решил, что немного попотеть от страха растяпе не помешает. Может, в следующий раз он дважды подумает, прежде чем покинуть свой пост ради пирожка.
Логово Турпана и Моа раньше было каким-то бункером. Снаружи виднелся только круглый ржавый люк в бетонной стенке канала. Он находился под мостом, а чтобы и вовсе скрыть его от любопытных глаз, Турпан соорудил над ним маленькую хибарку. Но от люка вниз шла лестница, ведущая в три маленькие комнатки с прочными стенами. Люк запирался на кодовый замок, но, когда Турпан впервые нашел его, люк был распахнут настежь. Была ли это проделка вероятностного шторма или еще что, Турпан так и не узнал. Он просто запомнил цифры и поселился в бункере. Позднее, когда он познакомился с Моа, он пригласил ее пожить там вместе с ним. Сначала она отнеслась к нему с подозрением, но потом согласилась. Найти такое надежное убежище в гетто было исключительной удачей, и они ревниво хранили тайну своего дома.
И теперь, прежде чем идти к атаманше, они сначала направились в логово. Стены и пол были из голого металла, но Турпан и Моа насобирали много одеял, ковриков, половичков, штор и подушек, застелили ими пол и соорудили постели. В главной комнате стояла крохотная масляная печь для готовки и отопления. Комната была завалена всевозможными деталями, которые они украли или подобрали в надежде собрать из них что-то такое, что можно обменять или продать. Комнатка Моа была самой маленькой и до пояса заваленной мягкими тканями. По ночам девушка буквально зарывалась в них и спала в этом плюшевом коконе.
Моа любила спать. Ей всегда снились такие яркие сны – сны о полетах высоко над землей, сны о загадочных далеких странах, сны, полные приключений и романтики… И стоило ей зарыться в груду мехов и одеял и закрыть глаза, как жизнь наполнялась радостью и чудесами.
Они захлопнули за собой люк, с грохотом ссыпались по лестнице в главную комнату и уселись на пол. Тогда Турпан осторожно вытряхнул содержимое сумки на коврик между ними.
Моа сидела, зажав ладони между коленями. Турпан взглянул на нее. Прямые черные волосы, липкие от грязи, падали ей на лицо, кожа была такой бледной, что он видел голубые прожилки вен на запястьях и шее. Отправляясь на дело, Моа натянула потертые зеленые брюки, ботинки и черную курточку с длинными рукавами, обтрепанную понизу.
Стоило только взглянуть на Моа, как становилось ясно, что со здоровьем у нее совсем плохо. Турпан надеялся, что сумеет купить ей приличной еды с этой добычи. Может, здоровая пища вместо безвкусной каши, которую раздавали в столовых для бедняков, вернет ее лицу немного румянца.
– Анья-Джакана будет довольна, – равнодушно произнесла Моа.
На самом деле сейчас ей было наплевать на атаманшу. Моа занимало только то, сколько здесь денег и какая доля достанется им. Сумма получалась хорошей. Не огромной, но, если Анья-Джакана поделится с ними по справедливости, они некоторое время смогут прожить на эти деньги. Хоть что-то…
Турпан с сомнением смотрел на подругу, думая об артефакте Угасших, все еще лежащем в его кармане. Сказать Моа о нем или нет? Конечно, он поделится с ней тем, что сумеет выручить за эту вещицу, – он и не думал утаивать деньги. Но если рассказать Моа о находке сейчас, она потребует отдать артефакт Анье-Джакане. Она скажет, что оставить такую ценную вещь себе слишком рискованно. Анья-Джакана непременно почует обман. Моа скажет, что не надо раскачивать лодку, что это ужас чем закончится… И даже если она согласится с Турпаном, она не очень-то умеет лгать. Она выдаст их, сама того не желая.
Моа – мечтательница. А он, Турпан, реалист. И понимает, что нельзя вечно воровать, чтобы не умереть с голоду. Рано или поздно их поймают и убьют, а то и
Нет. Пусть при одной мысли скрыть что-нибудь от Моа у Турпана становилось скверно на душе, он решил ничего ей не говорить. Это для ее же блага. Когда-нибудь она скажет ему за это спасибо.
Он оставил ее подсчитать добычу, а сам пошел к себе и спрятал артефакт под скатанным одеялом, служившим ему подушкой.
– Идем, – сказал он, вернувшись в общую комнату, и стал собирать рассыпанную добычу обратно в сумку.
Вскоре Турпан и Моа уже шагали к логову атаманши воров.
Чтобы попасть ко двору Аньи-Джаканы, надо спуститься глубоко под землю, миновав множество дверей и наклонных туннелей. Путь Турпана и Моа лежал по мостам, перекинутым через темные, стремительные потоки. Они проходили мимо чудовищных механизмов, которые давным-давно не работали. За путниками из темных углов следили внимательные глаза. Их обладатели – маленькие, шустрые создания, бегали по стенкам, как гекконы.
Атаманша воров принимала подданных в комнате со сводчатым ребристым потолком из черного стекла. Из стен выступали скрюченные металлические фигуры, произведения Функционального века. От овальной двери до помоста, на котором возлежала атаманша, был постелен ковер из выделанных шкур. По обеим сторонам от массивного бронзового ложа бродили ее многочисленные слуги и телохранители.
Турпан и Моа прошли в комнату по ковру. Другие воры стояли группками, пряча лица в густой тени. Ожидали заданий или обменивались информацией. Турпан здоровался с некоторыми еле заметным кивком головы, и они кивали в ответ.
– Добро пожаловать, дети мои! – прогудела Анья-Джакана, когда они остановились перед ней.
Она лежала на боку – чудовищно тучная, закутанная в одежды ярких, режущих глаз цветов. Ее толстые пальцы были унизаны драгоценными кольцами, а мясистые руки – браслетами. Прямые сальные волосы с вплетенными украшениями свисали на лицо. Когда она ухмылялась, ее лягушачий рот широко распахивался, открывая желтые тупые зубы.
– Здравствуйте, матушка, – ответили Турпан и Моа.
Атаманша настаивала, чтобы все подданные обращались к ней только так.
– Полагаю, вы достали то, за чем я вас послала?
– Конечно, – ответил Турпан. – А вы думали, что мы вас подведем? Мы – самые лучшие.
При этих его словах среди воров поднялся ропот, но Анья-Джакана разразилась хохотом.
– Такой юный и уже такой самоуверенный! Какова наглость! Ну не стану отрицать, у вас есть талант, это ясно. И почти сверхъестественная способность просочиться в любое из тех мест, куда мне вздумается вас послать. – Она взглянула на Моа, и ее крохотные глазки почти исчезли в складках кожи, когда она широко улыбнулась. Потом снова перевела взгляд на Турпана. – Ну показывайте, что там у вас!
Двое ее служителей подошли и остановились перед Турпаном, держа между собой натянутую шкуру. Он вывалил содержимое сумки на шкуру, и на ней образовалась небольшая кучка монет, батареек и других мелочей. Служители отнесли ее по ступенькам на помост и показали атаманше.
Она порылась в горке добычи.
– Вы сделали все точно так, как я вам говорила? – спросила она через некоторое время.
Турпану ее тон не понравился.
– Да, матушка. Мы нашли маленькую бронзовую шкатулку и опустошили ее. Она стояла именно там, где вы сказали.
Анья-Джакана пристально смотрела на них.
– Вы все забрали из шкатулки?
– Все, – ответил Турпан.
Ему стало здорово не по себе. Атаманша по-прежнему широко ухмылялась, но глаза ее становились все холоднее.
– И все, что вы взяли, здесь? – настойчиво спросила Анья-Джакана. – Все вещицы до единой?
Теперь в комнате царила мертвая тишина. Сердце Турпана бешено колотилось. Казалось, мир сжался настолько, что в нем хватало места только ему и атаманше. Этого он боялся больше всего. Анья-Джакана послала их в логово моцгов не наугад. Ей требовалось то, что должно было находиться в бронзовой шкатулке. То, чего он, Турпан, ей не принес.
«Ты погиб», – сказал он себе, внутренне содрогнувшись от ужаса, но сумел выдержать взгляд атаманши.
Поделиться книгой: