Тонкие, изящные пальцы (за изяществом почти всегда кроется сила) нетерпеливо сорвали голубой Печатный Камень. Карие глаза впились во вспыхнувшие голубым же — цвета Ордена — огнем строчки.

Восточная армия слала панические депеши о том, что три отборных легиона — Четвертый, Седьмой и Девятый Железный, под командованием его светлости герцога Парциваля, вследствие непомерной гордыни оной же светлости, оторвались от главных сил, заблудились в джунглях, после чего оказались прижаты к непроходимым болотам и поголовно уничтожены. В зловонных трясинах полегли восемь тысяч латников отборной имперской пехоты. Ничего не смогли сделать и приданные корпусу маги Синего Ордена Солей (между строчек угадывался ядовитый намек, что, мол, адепты Ордена Лив никогда не дали бы свершиться подобному); единственное, в чем преуспели волшебники, — это отправить в безопасное место его светлость герцога вместе с походными наложницами, псарями, лучшей охотничьей сворой, соколами и казной погибших легионов вместе с не выданным в срок жалованьем. Как свидетельство особой доблести герцога приводился тот факт, что он, герцог, всежертвеннейше отказался взять с собой одну из наложниц, захватив вместо этого знамена всех трех легионов.

Холеные пальцы Императора медленно, точно лаская, расправили пергамент. Кольцо с черным камнем на среднем пальце правой руки чуть заметно осветилось — мягким жемчужным светом. Лист донесения сам собой свернулся в трубку и, воспарив, понесся по воздуху к невидимым отсюда полкам, где в строгом порядке хранился весь имперский архив.

Император работал в колоссальной подземной библиотеке, где ряды полок тянулись чуть ли не на лигу; обширный стол повелителя стоял возле самого входа.

Человек, повелевавший мириадами своих подданных на всех берегах вокруг Ожерелья Внутренних Морей, рывком поднялся из кресла. Резким, раздраженным движением погасил светильник. Умирающее пламя (самое обычное, отнюдь не магическое) вырвало из тьмы строгое молодое лицо с чеканным, в точности как на новых монетах, профилем. Кудрявые волосы ниспадали до плеч. Карие глаза смотрели прямо и вдумчиво.

Императору только-только исполнилось двадцать три года. И правил он всего лишь семь дней.

Пятьдесят три недели тому назад его отец, прежний Император, ушел из жизни. Год после его смерти наследник носил глубокий траур, не открывая лица, не вкушая ничего, кроме самой простой и грубой пищи, проводя все время в молитвах и воинских упражнениях, ибо первые способствуют очищению души, вторые же — совершенствованию тела. У него отняли имя, теперь отныне и до самой смерти он будет лишь Императором, живым богом на земле, правителем самого мощного государства Имя, которым ею нарекли при рождении, вспомнят, лишь когда наступит его час уходить вслед за царственными предками и давать отчет перед их строгим и неподкупным судом.

Целый год страной правил Имперский Совет из наиболее приближенных к покойному Императору персон. Гранды Империи, опора трона, особо доверенные маги, его высокопреосвященство архиепископ Мельинский, высший церковный иерарх Империи, должны были не дать свершиться необратимой ломке, обеспечить плавный переход власти от одного Императора к другому. Молодой правитель (с закрытым лицом, но открытым слухом) обязан был присутствовать на всех заседаниях, дабы напитаться мудростью верных сподвижников отца. Что бы ни решили члены Имперского Совета, они пользовались полной неприкосновенностью. Новый Император не мог казнить или сместить их. Мог лишь удалить от себя — да и то не ранее, чем через десять лет после начала собственного правления.

Разумеется, все сказанное ни в коей мере не касалось магов или клириков.

Император встал, шагнул к замаскированной двери. Плащ двух имперских цветов — красного и золотого — волочился за ним по полу.

Проклятая война. Переправиться через Восходный Океан — зачем? Класть сотню за сотней, тысячу за тысячей — а тамошние обитатели отнюдь не стремятся к правильному бою. Бегут в леса, в непроходимые джунгли, оставляя земли без данников. Кому нужны такие владения? Но старому дворянству, всем этим пэрам и герцогам времен Первого Исхода, война нужна как воздух — иной жизни они себе и не мыслят. Вдобавок лично им война почти ничем не угрожает. Маги персональной свиты всегда готовы перенести сюзерена в безопасное место…

Молодой Император стремительно шел по роскошным, мрачным коридорам своего замка, возвышавшегося над столицей подобно черному ворону над добычей. Стража, особо отобранные воины, охранявшие каждую дверь, приветствовали его: правый кулак в латной рукавице ударял о панцирь слева, там, где сердце. Правитель отвечал — по уставу — коротким кивком. Да, он — владыка всего этого, владыка жизней и душ своих воинов, но командир всегда обязан ответить на приветствие младшего по чину. Этим стояла и стоит имперская армия.

Стояла… Император позволил себе досадливо тряхнуть головой. Лучшие, отборные тысячи полегли там, за океаном; полегли сверхсрочники, ветераны, прошедшие все и вся, без которых войско развалится в несколько дней. Объявляй теперь новый набор…

Да, в желающих недостатка не будет. Империя щедро платит тем, кто проливает за нее кровь. Каждому выслужившему полагается пенсия. Пенсия и кусок земли, которую он волен продать или же вести на ней хозяйство.

Но… но это будет уже не то войско. Пока еще новобранцы, даже умеющие держать щит и меч, станут настоящими воинами!..

А все эти бароны да герцоги. Голубая кровь, за которыми — сила магических Орденов. Со времен основателя, величайшего волшебника, который когда-либо ходил по земле, Комнинуса Стразы, существуют во владениях Империи семь магических Орденов, по числу цветов радуги (что за нелепый обычай? И как поймешь, чем Голубой Лив отличается от Синего Солея? Красный Арк от Оранжевого Гарама?.. Пятая часть всех доходов Империи идет в их казну! Над каждым золотым плачешь!), семь Опор Трона, сдерживающих Нелюдь, что вынашивает кровожадные мечты о мести, хочет затопить Империю кровью, вновь вернуть себе то, что Творец даровал своему Избранному Народу!.. И якобы только голубая дворянская кровь делает человека способным к обучению колдовству…

Император криво усмехнулся (опять же, когда не видела стража). Маги… проклятие его владений… В конце концов, даже от белых монахов вреда, кажется, меньше. Многие из тех, что на самом низу церковной пирамиды, искренне стараются помочь и облегчить жизнь простому люду, и ведь — что удивительно! — порой молитва их и впрямь позволяет творить чудеса. Небольшие, крошечные такие чудеса, ну вроде мешка муки двум голодающим сироткам, но все-таки!..

А маги… с магами у него особый счет.

В детстве ему часто доставляли пленных Дану — когда егерям удавалось накрыть их очередное убежище. Его, мальчишку, выводили на посыпанный песком двор ристалища. Давали тупой короткий меч, слишком еще тяжелый для его рук. В окружающих ристалище ложах появлялись маги всех семи Орденов, наставники юного принца.

…А потом распахивались двери в дальней стене и на арену выгоняли детей-Дану.

— Атакуй, принц! Ты должен увидеть, как льется их кровь!..

…Император пинком ноги распахнул дверь опочивальни.

— Все вон! — зарычал он на камердинеров. Евнух-распорядитель имперских наложниц замешкался было, тотчас заработав ожог на лбу — правитель подбавил в свой и без того горящий взгляд немного истинного огня. После этого всю челядь как ветром сдуло.

Усилием воли приказав задвинуться тяжелому железному засову, механически шепча слова нужных оберегов, Император расстегнул застежки панциря. Правитель не имеет права расставаться с броней, когда он бодрствует. А уж перевязь с наследным кинжалом, на котором — руны, нанесенные главами всех семи Орденов, он не мог снимать даже в бане.

Кое-как содрав одежду, Император ничком рухнул на широченную постель. Отец, да будут справедливы к нему Подземные Боги, любил привести сюда целую дюжину наложниц — желательно не старше пятнадцати. Новому Императору эти забавы претили.

«…О Всемогущий, Спаситель, Податель Благ, зачем ты караешь меня этими воспоминаниями? Почему они возвращаются ко мне снова и снова? Почему я вновь и вновь вижу тот день, — мне восемь лет, и депутация третьего сословия из Хвалинского края преподносит мне щенка волкодава — смешного, лобастого, с толстыми лапами… Я беру его на руки, целую в нос, а он лижет меня в щеку. Учителя переглядываются с неодобрением, а потом, когда я устраиваю щенку постель в своей комнате, они вваливаются ко мне все семеро. У меня рябит в глазах от их плащей, и сердце сжимается — как будто мне предстоит порка за какую-то провинность.

— Принц, мы пришли к выводу, что сердце ваше полно непозволительной для Наследника Империи чувствительностью, — говорит Реваз, маг Красного Арка.

— Если дело пойдет так и дальше, вы не сможете с должной твердостью держать в руках бразды правления, — подхватывает Сежес, Голубая из Лива. Ее словам я удивляюсь — она казалась сердечнее прочих…

— Пойдемте, ваше высочество. Вам предстоит еще один урок, — Гахлан, Оранжевый, твердо берет меня за руку. Сежес подхватывает жалобно взвизгнувшего щенка.

…Мы приходим на ристалище. Камень боевого жертвенника черен и пуст. Моего щенка в один миг прикручивают к бронзовым скобам.

— Лиши его жизни, — приказывает Сежес, подавая мне кривой жертвенный нож.

Императоры не плачут. Но тогда мне пришлось собрать всю волю, чтобы сказать „нет!“.

— Это необходимо, мой принц, — скрипит Гахлан. — Жестокость — единственная опора власти. Ваше сердце должно быть из камня. Тогда и только тогда сможет процветать Империя под вашим началом!

— Ему надо помочь, — вдруг говорит Сежес и — я даже оглянуться не успеваю — выхватывает откуда-то из-под плаща бронзовую обрядовую дубинку. Р-раз! — щенок забился, завизжал и заскулил. Из раны на лапе торчит обломок кости; кровь растекается по камню.

Я не закричал. Я был Императором уже тогда, хотя и без короны.

— Добей его, — говорит мне Сежес, вкладывая жертвенный нож мне в руку.

Я ударил, метя раскрыть ей живот от паха до пупка, как учили.

Раздался дружный смех. Волшебница с легкостью отбила мой выпад, отвесив полновесную оплеуху, так что я покатился по песку.

— Вставай, принц, — Сежес улыбается, — вставай и, если ты любишь это никчемное создание, прекрати его мучения.

Слово „любишь“ звучит в ее устах точно грязное ругательство. И это притом, что она красива, очень красива и молода, как я теперь понимаю. У нее дивные глаза — прислуга болтала, что бабка Сежес была пленной эльфийкой, „ельфой“, как ее называли кухарки и горничные.

Щенок уже не визжит, а сдавленно хрипит. Сежес тремя ударами перебила ему остальные лапы.

И тогда… тогда я почувствовал, что плачу. И ударил — прямо в горло моего щенка, которому я даже не успел придумать имя.

Меня обрызгало кровью.

Я не стал жаловаться на наставников. За этим могла последовать только порка и ничего более. Но в тот день я поклялся, что отомщу.

…Подобное повторялось еще несколько раз. Щенки, котята, птицы — я должен был убивать их. Не всегда они ждали меня, привязанные к жертвеннику. Иногда я должен был сам ловить их, очумело метавшихся по арене. Сежес ставила большие песочные часы, и, если я не укладывался в отведенное время, порка бывала весьма жестокой.

… Через месяц после щенка мне впервые привели пленных детишек-Дану.

Их было пятеро. Крошечный младенец. Две малышки, сейчас я понимаю, что одной было годика три, другой — около пяти. Мальчишка, мой ровесник. И — самая старшая из всех, девчонка лет тринадцати.

… Тупой меч, в моих руках. Словно хлыст, хлещет голос Сежес:

— Убей их всех! Начни с девчонки!

Ее черные волосы криво и неровно срезаны. Высокая шея открыта Смешно и трогательно торчат острые уши. А я… я уже не тот, что жалел щенка. Вдобавок они — Дану, наши извечные и кровные враги.

Сейчас мне кажется, что я ничего не чувствовал Но это, конечно, не так.

Девчонка стояла, презрительно глядя на меня. У нее одной из всех руки были скручены за спиной — Ну и слабак же ты, — процедила она на нашем языке — Выходишь драться, лишь когда врага уже связали! — И она плюнула мне в лицо.

В тот же миг мальчишка бросился на меня Кажется, он что-то кричал Он мне здорово помог — сработали боевые инстинкты, я разорвал ему мечом весь живот.

Меня вырвало Рвота была мучительной, с болью и судорогами, наверное, я бы не устоял, если б не страшный голос Сежес:

— Убей их всех.

Мальчишка-Дану корчился на земле; меня опьяняла кровь, не помня себя, я кинулся к связанной девчонке, замахнулся, ударил.

Мой меч был тупым и иззубренным (как я теперь понимаю, для того чтобы причинить жертвам еще большие муки. Дану упала с рассеченной шеей, а я… я повернулся к малышам Девочки прижались друг к другу, с ужасом глядя на меня. Однако ни одна из них не заплакала и не закричала — даже когда мой специально затупленный клинок кромсал их на части.

Потом я долго болел По ночам мне снились кошмары А когда выздоровел и когда мне вторично привели детей-Дану, убил их уже без особого трепета…»

Император неподвижно лежал на постели. Невидящие глаза смотрели в потолок. За дверью — он чувствовал — ждала напуганная его гневом челядь. За стенами замка спала Империя, ничего не знающая о черных воспоминаниях своего повелителя.

Ночь пройдет. Настанет день с его неизбывными делами. Сейчас осень, пора охот, благородные сословия разъехались по своим замкам — успеть отвести душу, пока не ударили Смертные Ливни. Имперский Совет не соберется ранее зимы.

Нет, сегодня ему все равно уже не уснуть. Бронзовый колокольчик тихонько звякнул, и в покой тотчас же ворвалась орда слуг.

— Ванну, все чистое, быстро! — вполголоса, сквозь зубы приказал владыка полумира.

«Ненавижу этих волшебников. Ненавижу. Чувствуешь себя донельзя грязным, стоит лишь мимоходом коснуться их делишек».

Семь Орденов держали под неусыпным надзором любое магическое движение в Империи. Семь — хотя на самом деле их было восемь, восьмой, Нерг, считался не имеющим цвета, его адепты держались особняком, не слишком вмешиваясь в дела окружающего мира. Они преследовали свои собственные цели, неведомые ни простым смертным, ни даже собратьям-магам. Они получали свою долю с доходов Империи, всегда исправно выступали на ее защиту, но своего посла при дворе не держали. Не было адептов Нерга и среди учителей Императора. Все попытки разузнать, чем занимаются в Бесцветной башне, как именовалась твердыня этого Ордена, оканчивались провалом. И, насколько было известно Императору, остальные семь Орденов тоже не слишком преуспели в этом — хотя кто может быть уверен, что эти добытые невероятной ценой сведения на деле не самый обычный обман?

Кое-кто, правда, болтал, будто Церковь уже давно можно считать девятым Орденом.

Девять. Число Мрака.

Император невидяще глядел прямо перед собой, сцепив руки и сдвинув брови. Больше ему ничего не оставалось делать. Ему, повелителю огромных пространств, по чьему слову шли в бой многотысячные армии, приходилось укрываться от недреманного ока Семицветных башен, использовать людей там, где с успехом справилось бы немудреное волшебство. Но иного выхода не оставалось.

Он не сомневался, что окружен соглядатаями. Три четверти его слуг наверняка шпионы Орденов. Их можно менять хоть каждый день — Сежес и ей подобные тотчас же завербуют новых. Император знал это. И потому не пытался ни от кого избавиться, хотя не раз замечал, что его письма перлюстрируются, и знал, кем именно.

Его почти никогда не оставляли наедине с самим собой. Только в библиотеке и опочивальне. Да и то — все та же Сежес допытывалась, чем прогневали повелителя его наложницы, отчего он избегает их? Они ему надоели? — все будут казнены и заменены новыми по первому его слову.

«Она не женщина. Даже не суккуб. Она… она… наверное, она вообще не человек, она из Каменного Народа, что признают и поклоняются одной лишь Целесообразности. Сколько там девчонок в Доме Удовольствий? Триста, пятьсот, тысяча? Императору не положено отягощать свою царственную память подобными мелочами».

Сейчас он всего лишь пленник собственного дворца. О да, наступит время, и он сам будет отдавать приказы, будет карать и миловать, как его отец… хотя был ли отец свободен в своих решениях? Быть может, это одна лишь видимость?

— Охрану! — он знал, что отказываться от стражи бессмысленно. Капитан замковой гвардии просто не выполнит такой приказ. Пока он еще подчиняется только Имперскому Совету. Пятьдесят одну неделю спустя он, Император, уже сможет ходить по городу инкогнито, но сейчас…

Два десятка могучих воинов на черных, как ночь, конях ждали Императора у ворот. Половина из них была Вольными, получившими имперское подданство. Каждый из них был проверен всеми семью Орденами; волшебники ручались за них. Эти Вольные происходили из потерпевшего поражение и рассеянного клана; защита Империи одна давала им шансы выжить и отомстить. Служили они не за страх, а за совесть.

Второй десяток составляли имперские арбалетчики; считалось, что меткостью они превзошли даже эльфов.

Кавалькада прогремела по опускному мосту, обрушиваясь во мрак спящей столицы.

Глава 3

Со вкусом поужинав, чародей Ордена Арк покинул «Имперский Лев». Заклятье перемещения позволило бы ему оказаться в нужном месте за единый миг; однако, в силу секретности миссии, Командор строго-настрого запретил всякую излишнюю волшбу. Соперничающие Ордена едва ли обратят внимание на молодого адепта, приехавшего в Хвалин, но стоит ему начать направо и налево пользоваться Силой Арка — то не преминут вглядеться попристальнее. И тогда…

Маг повертел головой, словно желая таким образом удостовериться, что она еще не покинула его плеч.

Собственно говоря, ничего особо сложного ему не предстояло. Встретить некую персону. Обменявшись с ней паролями, взять у данной персоны то, что оная будет иметь для передачи. В обмен вручить золото. Много золота, его пояс с трудом удерживается на бедрах. Потом, ни в коем случае не снимая покровов с переданного, следовать в ближайший орденский замок, где его и будет ожидать Командор Девран.

Несложное дело. Как справедливо говорит мудрый Командор, «самое лучшее решение — почти всегда самое простое». Вот такими малыми, незначительными на первый взгляд делами и куется Большая Победа.

Маг тронул коня. Устав Ордена Арк клеймил гордыню как один из восьми смертных грехов, но молодой волшебник не мог сдержать мстительной радости, глядя на склоняющиеся в поспешных поклонах спины хвалинских обывателей.

…Он не знал ни отца, ни матери. Рожденный в канаве подле грязной острагской корчмы, он был обречен погибнуть — однако Боги, и, прежде всего, конечно, Бог Истинный, по странной своей прихоти, вложили в него слишком много огня и силы. Голодный и холодный, он неведомо как миновал пору младенчества, когда умирало девять из десяти детишек; до семи лет он жил среди острагских нищих, быстро заслужив прозвище Барсаг.[2] Когда дело доходило до драки, кровь бросалась ему в голову, и он, точно берсерк, кидался на противника, пусть даже намного старше его и сильнее. Во время одной из таких драк его заметил Девран — тогда еще только Капитан-Лейтенант.

Потом было долгое обучение в башне. Покровитель Барсага стал Командором, однако не забыл того, кому он в свое время дал имя. Мальчишка выказывал большие способности и вскоре достиг второй ступени, в то время как многие его сверстники еще толклись в подмастерьях.

Илмет — так его нарекли в Ордене — понимал, что, несмотря на простоту, нынешнее дело весьма важно.

Командор послал его, самого верного, самого преданного, послал, не открыв всей сути предстоящего. Значит, оно действительно тайно и секретно. А самый лучший способ скрыть тайность своих действий — вести себя так, как и всегда. Именно поэтому Илмет оставил свой привычный черно-серебристый наряд, по которому его могли опознать за версту — чародей второй ступени, вырядившийся в одежду простонародья, вызовет куда больше подозрений.

Молодой маг не знал, что подозрения он уже вызвал.

* * *

Нужно было знать Хвалин лучше, чем собственную пятерню, чтобы, оставаясь незамеченным, следить за чародеем Ордена Арк, далеко не самым слабым. Парень с незапоминающимся лицом знал город именно так. Там, где конный вынужденно огибал кварталы плотно прижавшихся друг к дружке домов, пеший всегда находил щелочку.

«Куда его понесло на ночь глядя, этого колдуна? В какой гнусный волшебничий вертеп? Резать кривыми ножами новорожденного младенца, собирая его кровь, чтобы потом составлять убийственные свои снадобья? Или творить черное колдовство, вызывая демонов из потаенных глубин мироздания, надеясь выпытать их секреты и заставить служить себе?.. А может, этот парень просто решил наплевать на устав своего Ордена и ищет потаскушку на ночь?..»

Их судьбы были во многом схожи, судьбы мага Илмета из Ордена Арк и невзрачного шпиона, который давно уже запутался в собственных прозваньях. Здесь, в Хвалине, ему предстояло сделаться Фессом. Это имя было в то же время и паролем-пропуском. Серая Лига дала ему одну явку в городе — на самый крайний случай. Да еще — смертное заклятье, если попадется и поймет, что пыток ему не выдержать.

До сих пор Фессу ничего подобного не требовалось.

В Хвалине он был второй раз. Но ориентировался в городе лучше старожилов. Знал даже то, о чем они сами забыли, вроде заброшенных подвалов, пересохших колодцев, подземных ходов, когда-то прорытых то ли для обороны, то ли еще зачем; и сейчас он уже дважды настигал своего коня, как звался на жаргоне Лиги тот, за кем следишь, пройдя через пустые, затхлые подземелья.

«Нет, этот парень идет явно не в бордель. Они миновали веселый квартал, миновали Малый Рынок, храм, Средний Рынок, городское собрание…

К воротам, что ли?»

Однако же они остановились, так и не достигнув внешней стены. Ярмарочная площадь, она же — Балаганная. Только что тут делать этому магу на ночь глядя?

А маг, небрежно спешившись, заученной твердой походкой (в любой толпе адепта Арка опознаешь по ней!) пересек площадь, остановился возле вбитого посередине столба, где ярмарочные распорядители вывешивали — для тех, кто сумеет прочесть — кто и когда приедет в славный град Хвалин. Обычая этого Фесс никогда не понимал и, сколь ни пытался, так и не проведал, откуда он взялся, кому нужен и почему не умирает, если читать умеет хорошо один из пятнадцати? Болтали, что этот обычай завели по требованию кого-то из магов. Может быть. Кто ведает? Но, так или иначе, конь постоял возле таблички, вгляделся. Постоял еще некоторое время — и назад.

…Проводив его до «Имперского Льва», Фесс вернулся на ярмарочную площадь. Уже совсем смерклось, улицы перегораживали рогатками, ночная стража занимала свои места. Перед столбом с табличкой пришлось засветить потайной фонарь-кроху; напрягая глаза, прочел:

«Последнее представление перед Ливнями! Передвижной Цирк господ Онфима и Онфима. Небывалое зрелище! Спешите все!»