Но и в остальном там была просто сказочная жизнь. Когда я приходил в «Ойле»[4], то сразу же легко устанавливал контакт с любым актером или актрисой. С другой стороны, я еще не был настолько знаменит, чтобы меня ни на минуту не оставляли в покое.
Дитрих Эккарт раньше бывал в Байройте как театральный критик. Он всегда внушал мне: «Знаешь, в Байройте сама атмосфера чудесная!» Он рассказывал, что однажды утром они отправились в «Ойле», а затем вышли на поляну за концертным залом и разыграли там «Волшебство страстной пятницы»[5]. Это просто великолепно.
Когда я впервые слушал там «Парсифаля», то пел еще Клевинг, ах, какие у него были сказочные фигура и голос! До этого я уже слушал «Парсифаля» в Мюнхене. Затем я посмотрел «Кольцо нибелунга» и «Нюрнбергских мейстерзингеров». Как же меня разозлило, что партию Вотана исполнял еврей Шорр! Я счел это осквернением расы! Почему они не привезли из Мюнхена Роде? И потом, у них еще был человек совершенно выдающихся данных, камерный певец Браун.
Я уже много лет не был там, что само по себе достойно сожаления. Фрау Вагнер очень печалится по этому поводу, она мне двенадцать раз писала и двадцать пять раз звонила по телефону. Я так часто проезжал через Байройт и всегда наносил ей визит. Но фрау Вагнер — и в этом ее великая заслуга — связала Байройт с национал-социализмом. Поскольку: в личном плане Зигфрид был дружен со мной, но в политическом отношении вел себя пассивно. Он ничего сделать не мог — евреи наверняка свернули бы ему шею. Но теперь препятствия устранены: его оперы ставят гораздо чаще. Этим поганым евреям удалось разорить его. В молодости я слушал «Медвежьи шкуры», но, говорят, «Мариенбургский кузнец» — его лучшее произведение. Нужно поглядеть, что еще можно послушать и посмотреть. Я как-то в Берлине слушал раннюю оперу Вагнера «Послушница из Палермо», обилие мелодий еще вполне в моцартовском стиле, лишь в двух-трех местах вдруг начиналось что-то новое.
32
Для женщины красивое платье теряет всю свою привлекательность в тот момент, когда другая начинает носить такое же. Я однажды наблюдал, как женщина покинула оперу лишь потому, что увидела, как в ложу напротив входит женщина в таком же платье: «Какая наглость! Я ухожу!»
Когда женщина прихорашивается, то усердие ее зачастую вдохновляется тайной радостью, что она сможет позлить другую. Женщина обладает способностью, которой лишены мы, мужчины. Она может поцеловать подругу и одновременно уколоть ее булавкой. Не имеет никакого смысла пытаться исправить эту черту женского характера. Простим им эти маленькие слабости! Если это может сделать женщину счастливой, прекрасно! Пусть уж женщина занимается этим, чем рассуждает о метафизических проблемах. Это в тысячу раз лучше.
Когда женщина начинает размышлять о проблемах бытия, вот это ужасно. Ой-ой-ой, вот тут они действительно могут вывести из себя.
Хуже всего бабы, которые не следят за собой. Но есть женщины, которые просто помешаны на себе, и так до тех пор, пока не выходят замуж. Сперва они гоняются в поисках половины фунта. Когда же он у них в руках, выясняется, что и полцентнера их не устраивает.
Любая женщина может нам возразить: а почему вы бреетесь? Почему причесываетесь? Почему делаете пробор? Никто не хочет оставаться таким, каким его создала природа. Насколько я помню, лет 40...50 тому назад брились только актеры и священники. В Леондинге[1] лишь один человек не носил бороды, он считался франтом. Бывает так, что борода подчеркивает, какая у человека выразительная голова. Но в общем и целом о лице лучше судить, когда оно без бороды. В остальном же идет продолжение длящегося вот уже несколько миллионов лет процесса: человек постепенно теряет волосы.
Там, где женщин больше, чем мужчин, они стремятся любыми способами затмить соперниц: инстинкт самосохранения. Ему все подчиняется. Самая мягкосердечная женщина может превратиться в фурию, если другая отобьет у нее друга. У одной этот инстинкт развит сильнее, у другой слабее. А наиболее сильно — у наиболее женственных. Обычно это считают женским пороком. А может быть, это и есть добродетель.
Если когда-нибудь появится государство мужчин, дела у человечества резко пойдут под гору. В древности, безусловно, было гораздо больше государств, в которых царил матриархат. От потери мужчин народ не вымрет. Такое с ним произойдет без женщин! После Тридцатилетней войны было вновь разрешено многоженство[2]: внебрачные дети возродили нацию. Это не поддается регулированию законом. Но пока два с половиной миллиона девушек рискуют остаться старыми девами, незаконнорожденных детей нельзя превращать в изгоев обществ.
Девушка, родившая ребенка и заботящаяся о нем, в моих глазах стоит выше старой девы. Общественные предрассудки постепенно отмирают. Природа берет свое. Мы на правильном пути. Я часто задним числом узнавал, что многие девушки, и в первую очередь кельнерши, имеют детей. Очень трогательно смотреть, как счастлива эта девушка, когда заботится о своем ребенке. Если же девушка не может забеременеть, она становится истеричкой или заболевает.
Характерно, что почти у всех народов женщин было больше, чем мужчин.
Если вокруг не было бы столько здоровой жизни, можно было бы стать полным мизантропом. Со мной бы такое произошло, имей я дело только с «верхними десятью тысячами». И то, что я им не стал, объясняется исключительно общением с гораздо более здоровыми широкими массами. В деревне дошло до того, что народ не реагирует, когда священника обвиняют в том, что он живет половой жизнью… Если тот поддерживает интимные отношения со своей служанкой, то вся деревня спокойна за своих детей и жен. Все равно у него это из головы не выбьешь, говорят женщины.
А вот «верхние десять тысяч» вконец изолгались. Я наблюдал совершенно немыслимые вещи. Люди обвиняли других в том, что они живут с кем-нибудь вне брака, а сами при этом женились на разведенных женщинах. Некоему господину, который вел себя подобным образом, я напомнил его собственную историю.
Вспомним, как мало браков выполняют желание природы: удовлетворить великую жажду жизни. Это величайшее счастье, когда встречаются двое, которые самой природой предназначены друг другу. Но как часто случай сводит людей и, наоборот, мешает им сойтись. Сколько девушек уходит в монастырь потому, что они не получили того, кого хотели. За исключением «обещанных»[3], две трети девушек в наших монастырях оказались там из-за несчастной любви. Как мало людей имели практически возможность осуществить свои жизненные права!
33
Если мы одной из завоеванных провинций дадим когда-нибудь право создать собственную армию или военно-воздушные силы, то с нашей властью над ней будет навсегда покончено.
Самоуправление ведет к самостоятельности. С помощью демократических институтов невозможно удержать то, что было некогда добыто силой.
Я стою на точке зрения британских тори: зачем покорять свободную страну, чтобы затем вернуть ей свободу? Тот, кто проливал кровь, имеет право на власть. Свободная Индия не просуществует и 20 лет. Англичане теперь упрекают себя в том, что неправильно управляли этой страной, поскольку там не наблюдается особого подъема. Поступили они правильно. Но было бы неразумно ожидать от индийцев воодушевления. Если бы Индия не была под властью англичан, число ее жителей никогда бы не достигло 380 миллионов. Англия эксплуатировала Индию. Но господство англичан во многом было полезным для Индии.
Прежде всего мы не должны направлять немецких учителей на восточные территории. Иначе мы потеряем и детей и родителей. Мы потеряем весь народ, так как вбитые в его головы знания впрок не пойдут. Самое лучшее было бы, если бы люди освоили там только язык жестов. По радио для общины передавали бы то, что ей полезно: музыку в неограниченном количестве. Только к умственной работе приучать их не следует[1]. Не допускать никаких печатных изданий. Кто-нибудь видел, чтобы европейская культура дала там достойные плоды? Возник духовный анархизм! Эти люди будут чувствовать себя самыми счастливыми, если их по возможности оставят в покое. Иначе мы вырастим там наших злейших врагов!
Но конечно, если действовать в интересах наших учителишек, то первым делом следовало бы открыть в Киеве университет.
Вообще, человека нужно учить лишь самому необходимому. Все остальное будет ему только мешать! Уж лучше ему показывать прекрасное. Я исхожу из того, что нужно ребенку.
Конечно же, было бы идеально, как в эпоху расцвета греческой культуры, воспитывать в людях чувство прекрасного. А ныне им вдалбливают знания!
В школе нужно давать только общие знания, которые послужат фундаментом для специальных знаний. Я переориентирую образование на обучение главному. События громоздятся одно на другое. Какая же голова должна быть у ребенка, чтобы освоить историю родного края, историю страны в целом, да еще и историю рейха? То, что мы наблюдаем и переживаем, наши дети должны будут вызубрить наизусть. Мозг не в состоянии вобрать все это в себя. Одно запоминается, а другое забывается. Нужно уметь видеть в основных чертах главное.
Нет никакого смысла учить всех детей в средней школе двум языкам. 25 процентам это просто не нужно. Вполне достаточно общей основы, когда вместо 4 лет изучения французского языка ждешь 3 года и на последнем году в течение 1, а не 3 часов в неделю получаешь общие сведения о нем: каждый школьник сам поймет, доступен ли ему этот предмет. Зачем мальчику, который хочет заниматься музыкой, геометрия, физика, химия? Что он запомнит из всего этого? Ничего.
От любого подробного изложения следует отказаться. В мои времена тот, кто хотел успешно выдержать экзамен, должен был иметь по таким-то и таким-то предметам удовлетворительную оценку. Если у кого-то проявляется в какой-либо области ярко выраженный талант, зачем требовать от него еще каких-то знаний? Пусть дальше работает по своей специальности! Еще 40 лет тому назад история в школе представляла собой набор дат правления королей, войн и географических открытий. У ученика не было никакой возможности получить общее представление о ней. Но если предмет вел к тому же бездарный педагог, то это превращалось в пытку. Детские головки были не в состоянии это все запомнить.
Но это же противоестественно: если кто-то получил по какому-нибудь предмету «неудовлетворительно», почему он уже не может стать тем, кем хотел бы? Если приглядеться к учебному материалу в школах, то следует сказать, что значительный процент его просто бессмыслен: он убивает душу ребенка. Может, только в двух-трех случаях удается добиться какого-то успеха.
Если представить себе, что учитель дает направление в жизнь, то ни в коем случае нельзя подбирать вождей нации на основе школьных аттестатов. Жизни нужно дать возможность внести свои коррективы! Решающее значение имеют лишь свершения, но уж никак не оценки.
Если ребенок настолько повзрослел, что ни минуты не может посидеть спокойно, это не значит, что он невнимателен. Он просто не хочет слушать. Его активность выражается в озорстве. А что ему еще остается? Может быть, со временем он достигнет большего, чем самые лучшие ученики. Но есть учителя, которых раздражает «чертенок». Это вполне понятно. Но сорванцу нужно дать возможность проявить себя.
Я в основном учил лишь 10 процентов того, что учили другие. Я очень быстро расправлялся с уроками. И все же я довольно легко разобрался в истории. Часто я буквально проникался сочувствием к своим соученикам. «Пошли играть?» — «Нет, я еще не сделал всех уроков!» Он зубрит. Он сдает экзамены. Он добился успеха! Но если некто со стороны входит в патерностер, то сразу же бурное негодование: «Как? Почему? Мы же учились!» Да, бог мой, у одних что-то есть за душой, у других нет!
34
Если сравнить английский язык с немецким, а немецкий с итальянским, то можно сделать вывод: английский язык не способен выражать мысли, выходящие за пределы общепризнанных фактов и представлений.
Напротив: посредством немецкого языка можно четко и ясно выразить итоги научного познания, даже если они выходят за границы доказанного. Немецкий народ — народ мыслителей, потому что наш язык позволяет осваивать неведомое.
У меня в Оберзальцберге однажды произнес речь слепой итальянец, инвалид войны: как он громыхал, как это все красиво звучало, просто апофеоз! А когда перевели, оказалось, что он говорил, говорил и ничего не сказал, ни проблеска мысли! Итальянский язык — язык музыкантов.
Нас не заставишь говорить только лишь ради самого языка. Мы не приходим в упоение от его звуков. Но в нашем языке мало гласных, и нужно следить за тем, чтобы он не обеднел.
У нас теперь нет поэтов, и мы пытаемся восполнить этот пробел, работая над словом. Однако слово — это всего лишь средство, а не цель; мысли — вот главное, а также умение правильно расставить слова. Если мы дадим тем, кто так усердно работает над словом, полную свободу рук, то со временем наш язык утратит все свое благозвучие и красоту!
К сожалению, мы вынуждены сейчас ограничиться использованием только таких гласных, как а, е, i. Из-за этого язык теряет свою музыкальность и беднеет! А еще эти шипящие! Если я говорю «Kurzschrieber» (краткописец) вместо «стенограф», то это звучит по-польски! Кроме того, само слово нелепое: изобретатель стенографии сам бы так называл свое изобретение, если бы это слово он считал подходящим. Краткописец — это человек, который пишет кратко! Люди, которые подобным образом онемечивают иностранные слова, смертельные враги немецкого языка. Если все пойдет так, как они хотят, то мы не сможем больше точно и кратко выражать свои мысли, количество звуков уменьшится, они станут беднее, а наш язык будет походить на японский: сплошное хрипение и клокотание. Я не думаю, что на нем вообще можно будет петь.
Будем рады тому, что имеем множество средств для выражения всех языковых нюансов. Будем благодарны за то, что иностранные термины звучат на нашем языке весьма благозвучно. Если представить себе, что мы начнем изымать из нашего языка иностранные слова, то когда и на чем мы остановимся? Не говоря уже об опасности ошибиться в отношении языковых корней. Работа многих поколений наших предков окажется тогда ни к чему.
И наконец, нам придется отбросить все, что некогда пришло к нам извне. Довольно безрассудства! Логически рассуждая, нам пришлось бы далее отказаться от любого института, который мы заимствовали из-за рубежа вместе с соответствующим иностранным термином. Если уж быть до конца честным, то, отвергая слово «театр», нужно отвергнуть и этот вид искусства. Было бы недостойно заимствовать какие-либо институты, а потом делать вид, будто мы их сами изобрели.
Вносить в язык изменения призваны только величайшие народные мыслители. В предшествующую эпоху на это был способен только один человек: Шопенгауэр.
Насколько полет мысли согласуется с уже имеющимся запасом слов, об этом может судить только гений! Пока народ живет, он непрерывно поглощает все новые и новые термины и понятия. Невозможно противостоять этому. Из этого мы и должны исходить!
Если заимствованный из иностранного языка термин укоренился у нас и хорошо звучит, то мы можем только радоваться, пополнению нашего словарного запаса! Мы должны лишь следить за тем, чтобы все правильно произносили иностранное слово. Не должно быть разницы между написанием и звучанием, как в современном английском! Если у каждого звука есть соответствующая буква, то правильность произношения уже не зависит от того, говорит ли человек на том языке, откуда происходит это слово: мы должны писать его так, чтобы каждый, кто его прочтет, правильно произносил его!
35
Любое явление имеет свою причину. Женская ревность объясняется инстинктом самосохранения: она зародилась в доисторические времена, когда женщина полностью зависела от мужчины; вспомним, как женщина беспомощна во время беременности, и о том, сколько времени пройдет, пока ребенок сможет сам за себя постоять. Без мужчин женщины бы пропали. Поэтому женщины так любят героев. Они дают им чувство защищенности. Женщина хочет, чтобы рядом с ней был настоящий мужчина, и, заполучив его, не хочет его лишаться.
Мужчина тоже может ревновать любимую женщину. Но женская ревность в своем проявлении гораздо разнообразнее: мать ревнует сына к невестке, сестра брата — к его жене. Очень характерна сцена, которую замужняя женщина — Ева Чемберлен[1] — устроила своему женатому брату. Это ж какая наглость! Сестры осыпали проклятиями молодую женщину за то, что ее не оказалось на месте, когда случилось несчастье. Они позабыли, что она родила своему мужу четверых детей. А как она хранила ему верность, это уже о чем-то говорит. Стоит взглянуть на детей, на их лица, и все уже ясно.
Из моих приятельниц, относившихся ко мне по-матерински, только у госпожи вдовы директора Гоффмана заботливость сочеталась с добротой. Даже госпожа Брукман оказалась в этом плане не на высоте[2]. Она перестала приглашать к себе одновременно со мной некую даму из мюнхенского высшего света, когда заметила, что я в ее салоне, склонившись в знак приветствия перед этой женщиной, обменялся с ней взглядами. Она была очень красива, а я ей был просто интересен, и ничего больше. Я знал женщину, у которой от волнения садился голос, стоило мне перекинуться парой слов с другой дамой.
По сравнению с миром женщины мир мужчины гораздо больше. Мужчина весь во власти долга и лишь иногда возвращается в мыслях к женщине.
Мир женщины — это мужчина. Обо всем остальном она думает только время от времени. В этом вся разница.
Женщина может любить гораздо сильнее мужчины. Интеллект в ее жизни вообще не играет никакой роли. По сравнению с дамами-интеллектуалками моя мать, конечно же, проигрывала. Она жила ради мужа и детей. И в обществе наших образованных женщин ей пришлось бы нелегко, но: она подарила немецкому народу великого сына.
Браки, в основе которых лежит только секс, весьма непрочны: ведь всегда можно найти замену! Гораздо труднее расставание, когда появляется чувство товарищества и две жизни сливаются в одну.
Недопустимо, когда женщину вынуждают давать показания об ее интимной жизни. Я это отменил[3]. Вообще, я на дух не выношу, когда начинают лезть в душу. О Фридрихе Великом рассказывают прекрасную историю. Однажды он вызвал к себе начальника полиции, дабы попрекнуть его за то, что он добывает меньше сведений, чем его коллеги при дворах других владык. «Все дело в том, — сказал чиновник, — что я не имел права использовать для наблюдения те же средства, что и в других местах». — «Такой ценой, — заявил в ответ Фридрих Великий, — ну нет, тогда мне ничего не надо».
Я лично никогда не использовал в своих целях разведку и не принимал у себя шпиона. А тем более шпионки. Что-то в этом есть очень грязное! Не только потому, что она по сути проститутка, она делает вид, что испытывает к мужчине чувства, которых нет, и губит его.
В юности я считался чудаком, предпочитающим компании одиночество. Теперь я не могу быть один, больше всего люблю обедать с женщиной и предпочитаю подсесть к кому-нибудь за столик в «Остерии» (ресторан в Мюнхене), чем есть дома одному.
Я никогда не читаю романов[4] и почти никогда не читаю в газетах литературных разделов. Зачем я буду их читать, когда они меня только раздражают. «Аугсбургер абендцайтунг» (издается с 1609 года) ныне старейшая европейская газета. Как хорошо, что Аманн не наложил на нее руки, и очень жаль, что «Флигенде блэттер» не сохранилась, а «Югенд» стала такой убогой. Если не возможно одновременно сохранять старейшее и возникшее сравнительно недавно предприятия, то я за то, чтобы продолжало существовать первое. Так будет вернее.
36
На доме одного нюрнбергского коммерсанта висела табличка: «Курильщиков просят не переступать этот порог». Я повесил такую же на дверях своей квартиры.
Недавно я заявил рейхсмаршалу: Геринг, вы считаете, что фотографии, где вы изображены с трубкой в зубах, производят хорошее впечатление? А если вас увековечат с сигарой во рту, что вы на это скажете?
Было бы неверно считать, что солдату на фронте не обойтись без табака. По вине прежнего командования сухопутных войск мы в начале войны первым делом стали выдавать каждому солдату столько-то и столько-то сигарет в день. Теперь уже ничего сделать нельзя. Но как только наступит мир, с этим надо будет кончать. Валюту нужно тратить на что-нибудь полезное, а не на импорт яда.
А начну я с молодежи. Ей нужно только сказать: не берите пример со стариков, и все будет в порядке!
Мне долгое время было очень плохо в Вене. Несколько месяцев я не ел горячей пищи. Питался молоком и черствым хлебом. Но зато тратил тринадцать крейцеров в день на сигареты. Выкуривал от 25 до 40 сигарет в день. Но крейцер тогда был больше, чем сегодня десять пфеннигов. И однажды мне пришла в голову мысль: а что, если не тратить 13 крейцеров на сигареты, а купить масла и сделать бутерброды? На это уйдет 5 крейцеров, и у меня еще останутся деньги. Вскоре я выкинул сигареты в Дунай и никогда больше к ним не притрагивался.
Убежден, что если бы я курил, то никогда бы не смог вынести все эти тяжкие заботы, которые уже долгое время гнетут меня. Может быть, это и спасло немецкий народ.
Я потерял столько выдающихся людей, которые отравили себя табаком. «Старый господин», Дитрих Эккарт, Троост[1]! Гофмана[2] я тоже потеряю из-за этого.
Когда Берлин станет столицей мира, его можно будет сравнивать только с Древним Египтом, Вавилоном или Римом; что такое рядом с ним Лондон, что такое Париж?
Поделиться книгой: