Серая обложная дерюга у меня над головой — результат совместных усилий Тальки и Вилиссы — время от времени трещала по всем швам, пропитывая мир бесцветным однообразием; и я мог не опасаться за свою предательскую тень.

В этой грязи утонула бы и тень архангела с тенью трубы во рту, возвещающей день — или тень? — Страшного Суда.

— Ладно, — сказал я сам себе, засовывая большие пальцы рук за новенький пояс с наборными серебряными бляшками (и где Черчек его выискал?). — Ну-с, что мы имеем дальше?..

В кармане моей городской, привозного синего сукна, накидки завозился Болботун. Я успокаивающе похлопал ладонью по карману — и запечник тут же уцепился за обтянутую полоской кожи кромку и полез вверх, подтягиваясь и болтая ножками.

— Цыц! — шепнул я одними губами, зная, что слуху Болботуна черной завистью завидуют волки в лесу. — Уймись, недоделок!

Я вовсе не грубил запечнику — иного обращения он попросту не понимал, и на просительный тон вообще не реагировал.

Запечник угомонился, и я стал оглядываться по сторонам.

Редкий лес вокруг меня кишел паломниками. Действовали они на удивление слаженно и результативно, без лишней возни и суеты; прямо на глазах возникали шалаши и какие-то сооружения из веток и ткани, напоминавшие палатки или юрты кочевников.

У немногих деревянных домиков, стоявших здесь с самого начала, разжигались костры и устанавливались опоры для вертелов и котлов.

Еще дальше виднелась крыша приземистого каменного здания — наверное, это и был Книжный Ларь, местная святыня. Мне он напомнил беременную жабу, сидящую в осоке — тем более что с запада и юга Ларь окружал глухой на вид частокол.

Не самое удачное сравнение для культовой постройки — но другого у меня не было.

…Кряжистый детина налетел на меня, чуть не сбив с ног, по инерции проскочил еще несколько шагов и остановился, глядя мне в лицо.

Я уже начал было прикидывать варианты, самым приемлемым из которых была попытка спешно уйти от краснорожего торопыги — и внезапно я узнал его. Узнал, и все варианты завертелись в моей голове, колотясь о стенки черепа.

Передо мной стоял Пупырь. Чей нож ковырялся в моих ребрах еще при первом пришествии.

Я машинально обернулся — нет, приятеля Пупыря с дубиной поблизости не наблюдалось.

— Беру на себя! — глотая слова, забормотал Пупырь, низко кланяясь. — Все, как есть, беру на себя, и прошу великодушно простить за Поступок… во имя Переплета, равнодушного и неумолимого…

Он замолчал и виновато уставился в землю. Пупырь явно чего-то ждал от меня — чужого для него человека, поскольку Пупыриная память оказалась изрядно дырявой — он ждал, а я остолбенело слушал его извинения и чувствовал себя полным идиотом.

Уж лучше бы он дал мне в морду! — чего я, собственно, и ожидал — или выругался… Да что ж я, как Болботун, речь нормальную понимать разучился?!.

Беру на себя… простить за поступок…

— Беру на себя, — повинуясь неведомому наитию, просипел я и указал рукой на свое горло — хвораю, мол, голос пропал…

Пупырь просиял, еще раз перегнулся в поясе и умчался по своим делам. А я остался стоять, и только возня запечника в кармане привела меня в чувство.

Я пошевелил пальцами ног — мягкие замшевые полусапожки были немного малы — покачался с носка на пятку и решил держаться прежней личины: состоятельный горожанин, скорбный горлом и незнакомый с прочими паломниками, а посему оправданно молчаливый и неуклюжий.

Черчек заверял, что в это время — в смысле, в самом начале Большого Паломничества — горожан у Ларя почти не бывает. Ну что ж, положимся на его опыт.

И все-таки — извиняющийся Пупырь… Черт меня побери!

Я одернул накидку, прижал к боку трепыхающегося Болботуна и зашлепал к ближайшему, так сказать, кормилищу. И поилищу, поскольку у крыльца дома торчало два бака из желтого металла, где что-то булькало; и три пивных бочки.

Я боялся. Дурацкие шутки, которые я судорожно выдаивал из дряблых сосцов моего сознания, не помогали. Я боялся. Очень. И страх был более материален, чем мое тело.

Плотный, горячий, пахнущий мокрой хвоей страх.

Я остановился у чахлой сосны и принялся наблюдать за группой паломников.

Они собирались кушать. И делали это так же основательно и деловито, как и все остальное. Раз — и столы, похожие на длинные лавки, застелены чистыми скатертями. Два — и миски стоят ровными рядами, а рядом с каждой лежит глубокая деревянная ложка. Три — и две дюжины человек сидят за столами на скамьях. А толстая повариха в ситцевом переднике методично сует половник в казан, и порции дымящегося варева наполняют подставленные миски.

Это было невероятно. Двадцать с лишком сельских мужчин и женщин — я готов был поклясться, что они и знакомы-то друг с другом не были! — за несколько минут сумели все организовать и приступить к трапезе, ни разу не толкнув друг друга, не повысив голоса, не забрызгавшись, не заняв чужое место, не…

Я почему-то вспомнил Ингин рабочий шкаф. Каждая папка моей жены знала там свое место, каждый карандаш — отведенный только ему стаканчик, любая книга мгновенно находила свою персональную щель между прочими… Эти люди — собравшиеся пообедать крестьяне, паломники Книжного Ларя — они словно умели безошибочно ориентироваться в возникающих ситуациях, и входили в пазы бытия, уготованные им, легко и без скрипа.

Повариха унесла опустевший казан, потом вернулась, подсела к столу, сразу же растворившись в массе паломников — и все стихли, когда поднялся пожилой усатый крестьянин в расшитой жилетке поверх длиннополой рубахи навыпуск.

До того он молча сидел во главе стола.

— Возгласим Фразу, Люди Знака, — размеренно произнес он, воздевая руки к хмурому небу. — Крабат Орша, Господин Фразы от Лесных Промыслов.

— Человек Знака Ах, с Глухой заимки, — сказал сидевший справа от Крабата мужчина лет сорока с острым прищуром охотника.

Рядом с ним встал горбоносый и чернявый парень.

— Человек Знака Стэнч из Бяков, — он кивнул, сел и взял ложку.

— Человек Знака Кимбер с Плохих Пахот, — сообщил следующий за ним, кучерявый мужик с печальными синими глазами.

И тоже взял ложку.

— Менора, — худенькая девочка, казалось, сейчас переломится в талии. — Человек Знака Менора Ахова.

Они называли имена, и это было четче армейской переклички, потому что не было привнесено извне, не было продиктовано кем-то…

На миг мне почудилось, что эта аккуратность у них на уровне внутренней потребности, — и притихший было страх внутри меня расхохотался, приплясывая на месте.

А потом я понял, в чем дело, и одно-единственное слово вспыхнуло в моем мозгу, и в ответ этой вспышке ярче разгорелась та крупица, что тлела во мне Даром Вилиссы. Большая часть его попала к Тальке; к Баксу, похоже, не попало почти ничего, ну а я с тех пор — когда мы вошли в проклятый флигель с разобранной крышей — ни разу не ошибался в выборе направления.

И в направлении размышлений — видимо, тоже…

…Одно-единственное слово.

Ритуал.

Поведение паломников было строго ритуализировано, от возведения шалашей до принятия пищи и накрывания стола; но весь ритуал был до того обыденным, незаметным и серым, что я не сразу почуял его обволакивающее присутствие.

Каждый знал, что и как он должен делать, чтобы всем было хорошо, чтобы все получалось; каждый шаг был расписан в мелочах, и обыденность превращалась в церемонию. Ритуал въелся им в душу, пропитал плоть, растворился в крови…

Даже ложки они брали одинаково — кончиками пальцев, а после происходило какое-то ловкое движение — и вот уже ложка зажата, как положено.

Как положено.

И вежливый, обходительный Пупырь — он же явно бормотал нечто установленное, обязательное, ритуальное!.. Он делал это чуть ли не радостно, но уж во всяком случае машинально; и мое первоначальное молчание выбило его из колеи почище удара дубиной.

Он не знал, что делать! — и когда я случайно угадал положенный ответ, или почти угадал, Пупырь был счастлив.

Что же я просипел тогда Пупырю?

Что?!

Беру на себя…

Что я брал на себя? Господи — что?!

Неужели последствия поступка… Какого? Того случайного толчка, которого я бы даже и не заметил, если бы Пупырь не остановился… ну, выругался бы в крайнем случае…

А если бы заметил? Это что — поступок?

…прошу великодушно простить за Поступок…

Это — Поступок?!

Перекличка обедающих закончилась.

— Да не сотворим мы ничего, колеблющего Переплет! — подвел итог усач в щегольской жилетке и первым принялся за еду.

Я стоял в пяти шагах от них, и ни одна зараза не предложила мне присоединиться. По-моему, им это даже не пришло в голову.

Как участникам ритуала королевского миропомазания не приходит в голову сплясать джигу перед троном.

Они возгласили Фразу, и постороннему в ней не было места.

17

Будучи вне дома, держите себя так, словно вы принимаете почетных гостей. Пользуясь услугами людей, ведите себя так, словно совершаете торжественный обряд.

Конфуций

Еще с полчаса я рассеянно бродил между деревьями, исподтишка наблюдая за паломниками и прижимая к боку накидку, в кармане которой буйствовал оголодавший Болботун.

Я был не менее голоден и прекрасно понимал запечника. Но вмешиваться в скрупулезность ритуала, царившего вокруг, в жестко организованную последовательность мелочей…

Опасно, однако!

Вот вам два слова — «опасно» и «однако». Вроде бы похожи, и букв поровну, и строение близкое, а смысл разный, и не спутаете вы их никогда. Переставь в них буквы местами — вовсе бессмыслица получится!

Вот вам два человека — я и Пупырь, или этот чернявый Стэнч из каких-то Бяков. Вроде бы похожи мы, и руки две, и ноги две, и голова одна… а поставь нас на место друг друга — еще похлеще бессмыслица выходит. И только мертвый не заметит, что чужое наглое слово самозванно затесалось в привычно-ритуализованную последовательность букв, знаков, слов, фраз, жизни…

Ритуал Бытия, так сказать… вот ты какая, жизнь загробная!..

Впервые моя нахрапистая идея проникнуть в Книжный Ларь показалась мне безнадежной. Если в обыденности разнообразной я еще мог на что-то рассчитывать, то в обыденности ритуальной — у меня не было ни единого шанса.

Ни единого.

Словно я хотел избавиться от своей тени при ярком солнце.

И тут я увидел ее. Ту самую хрупкую девчушку-подростка, которая усердно возглашала Предобеденную Фразу третьей… или четвертой после усатого тамады.

Как же ее звали?.. черт, не помню…

Видимо, она уже довольно долго вертелась вокруг меня, старательно изображая безразличие — губки поджаты, тонкие ручки заняты легкой плетеной корзинкой, и глаза наивно хлопают неправдоподобно длинными ресницами, поглядывая то на меня, то куда-то в сторону.

Менора! Ее зовут Менора!.. Ухова.

Или Ахова.

Я поманил ее пальцем. Девочка подумала и медленно направилась ко мне, забросив корзинку на плечо и теребя подол клетчатого платья.

Пока она шла, я все думал — что же я скажу ей?

А потом она подошла и остановилась, скромно потупив глазки.

Она подошла — и я придумал.

— Беру на себя, — негромко, но отчетливо произнес я.

— Что?! — изумилась она.

— Все. Все беру на себя. Ты ведь что-то хотела сказать мне? Говори, не бойся…

— Вы ведь не обедали, — тихо сказала девочка Менора. — Из города никого нет, и вы выпали из своей Фразы… а эти… они…

Она подумала и поправилась:

— А мы вас и не позвали даже. Там за большой сосной — видите? — кухня для Выпавших из Фразы. Тем более что вы наверняка Хозяин Слова или даже Господин Фразы… Подойдите и вас покормят.

— Хорошо, — улыбнулся я, и она робко улыбнулась в ответ. — Спасибо тебе. Я смотрю, ты здесь не в первый раз?

— В первый, — она снова глядела в землю, и краска бросилась ей в лицо. — А про кухню мне папа рассказал. Вообще-то я…

Я ждал. И дождался.

— Вообще-то я — половинка. У меня мама была Пришедшей из-за Переплета. Вы… выползнем. (Слово это далось ей с огромным трудом.) Сгубили ее, в прошлом году еще… деревом в лесу привалило, а папа говорит, что наверняка Боди вмешались. Папа ведь один не побоялся на Чужой жениться… теперь вот меня в Книжный Ларь привез — пусть все видят: Ахова дочка приняла Закон Переплета.

— Тяжело? — участливо спросил я.

— Тяжело… жить тяжело. Им все просто, они с рождения в Переплете, а я что ни сделаю — все Поступок. Раз — Поступок, два — Поступок, а судьба не дремлет… то ногу сломаю, то дом загорелся, а папа на промысле… или телок годовалый в воду свалился, а там бочаги… Из-за меня. От Переплета не укроешься, не уговоришь…

Она внезапно повернулась и унеслась прочь, оскользаясь на размокшей земле, а я стоял, как вкопанный, и все глядел вслед девочке-половинке с больными глазами.

«Они одного возраста, — думал я, — Талька и эта Менора… Господи, что это за Переплет такой, где за каждый Поступок — по морде? Ведь такую чушь Поступком зовут, что мимо пройдешь — не заметишь! Конечно, если все по ритуалу делать — жрать, спать, совокупляться, дохнуть… шаг влево, шаг вправо рассматривается как побег… рассматривается — кем?..»

И тогда я снова запутался в паутине. Она облепила меня со всех сторон, клейкими нитями опутав руки, ноги, мозг; я слабо ворочался в ней — бездумно, бессмысленно — а от движений моих по нитям, как по струнам, бежал легкий трепет, и вдалеке равнодушно-сытым пауком ждал таинственный Переплет… Он отражал дрожь, рожденную мной, и она возвращалась ко мне — результат моих трепыханий, моих Поступков, моих…