Кип нагнулся и поднял клочок разлинованной бумаги; на полу, между яичной скорлупой валялись дюжины таких бумажек. На этом клочке были строки стихотворения, написанные правильным почерком школьницы. Кип спокойно посмотрел на бумажку, бросил ее и подошел к столу. Анжелика последовала за ним.

Отбросы на столе были сложены в три неровных яруса. На самом верхнем стояли две маленькие фигурки, сделанные из ершиков для курительной трубки и папье-маше, изящно раскрашенные акварелью. Это были фигурки мальчика и девочки. У мальчика были светлые волосы, а на девочке было длинное белое платье из жатой бумаги и вуаль.

— Кто, Кип?

Он взял фигурку девочки и мягко подбросил ее:

— Нэнси Леберт, — ответил он. — Она сделала все это.

Анжелика посмотрела на него с пытливым любопытством, затем подошла к кушетке и села под гирляндой.

— Дочь Джорджа, — сказала она.

— Дочь Джорджа. Она… просто рехнулась на почве меня.

— Я вижу, — промолвила Анжелика. — И долго это продолжается?

— Нет.

Возникла небольшая пауза.

— Я совершил ошибку, — сказал Кип, медленно краснея. — Это было на прошлой неделе, после того, как умер ее отец. Это она нашла его. Она позвонила мне и я приехал… Она держалась нормально, пока полицейские и следователь крутились там, а затем ее прорвало. Она плакала. Ты читала когда-нибудь о людях, из которых ручьями лились слезы? Ты думаешь, это забавно? Вся грудь моей рубашки была мокрой даже на следующее утро… Теплые слезы на моей груди — отвратительнейшее чувство. Было такое ощущение, что она истекает кровью на мне. А она продолжала говорить при этом, что ей уже двадцать шесть, и она уродина, и что единственный, кто ее любил когда-либо, был ее отец, а теперь он умер.

После паузы Анжелика, колеблясь, спросила:

— И в чем же была твоя ошибка?

— Я поцеловал ее.

— …И это все?

— Нет, — ответил Кип. — Я сказал ей, что люблю ее — и, о Господи, это действительно так… Я ее люблю — но не в том смысле. Но она восприняла это совершенно иначе…

Начался дождь: сначала он легонько постукивал в окна, затем стал стучать сильнее, а потом звук перешел в равномерную гулкую дробь — это капли барабанили по крыше. Дождь принялся отбивать стаккато на плитах дорожки, и потоки воды стремительно забурлили в водостоках.

Внезапно Кип повернул голову.

— Что это?

— Где?

— Звук, как будто кто-то закрыл дверь… где-то внутри дома.

— Я слышала его. Но мне показалось, как будто хлопнули дверцей машины снаружи.

— Может быть, — произнес Кип с сомнением.

Он посмотрел на девушку, затем прошел по коридорчику в холл.

Дверь ванной была приоткрыта. Хотя раньше она была закрыта. Кип открыл ее полностью и вошел в ванную. В воздухе витал горячий пар и слабеющий запах лосьона для бритья. Крышка от туалетного сидения была прислонена к стенке с аптечкой среди беспорядочного нагромождения коробочек и тюбиков. Зубная щетка Кипа лежала на полу посредине комнаты, ее щетинки слиплись от красной грязи.

Он переступил через нее, глянул на мокрый круглый отпечаток в ванной и открыл дверь в спальню. Постель была измята. На подушке красовались два скомканных нейлоновых чулка, серое платье валялось на полу, закрывая кучу, которая, по-видимому, представляла собой пару туфель. Кип обошел эту кучу и направился в комнату в форме литеры L, дальний угол которой был срезан и образовывал кухоньку.

Дверь в гостиную была открыта. Кип вошел и услышал голос Нэнси Леберт, которая как раз в этот момент говорила:

— А почему вы не едете домой?

Она стояла возле стола, босая, сжимая в руке с запачканными красной краской костяшками черную сумку из искусственной кожи. Ее лопатки были похожи на ощипанные костлявые крылья. Ее комбинация была сморщена и косо висела на ней, одна бретелька бюстгальтера была прихвачена булавкой.

Она повернулась лицом к нему, ссутулившаяся и неуклюжая, уставившись на него большими зеленоватыми глазами, которые лихорадочно блестели.

— Привет, Кип, — обратилась она к нему, — не кажется ли тебе, что ей необходимо уехать домой?

У Нэнси были ярко-рыжие волосы: не цвета моркови, и не цвета хны, но того настоящего, темного, блестящего рыжего цвета, который можно увидеть только раз в жизни. У нее была бледная кожа, которая хорошо сочеталась с цветом волос, но еще больше ухудшала ее внешность. Ее тонкое лицо было покрыто пятнами и кучей прыщей. Оно выглядело как нечто, что необходимо было бы спрятать. Ее глаза как будто не принадлежали этому лицу. Они, казалось, не могли принадлежать ни одному лицу: они были чересчур огромными и чересчур блестящими, а белки имели желтоватый оттенок обесцвеченных зубов.

Кип обратился к ней.

— Нэнси, можно тебя попросить об одолжении?

— Она должна уехать домой. Это неправильно, что она находится здесь, Кип.

— Мы поговорим об этом позже, — ответил Кип, непроизвольно сжимая руки. — Сначала сделай мне одолжение.

— Хорошо, какое?

— Пойди и надень платье. Пожалуйста.

Она задумалась.

— Хорошо, — сказала она конфиденциальным тоном, — если она не хочет уйти, то нам остается сделать вид, что ее здесь нет.

Она промаршировала мимо Кипа в спальню. Через мгновение они услышали, как заскрипели пружины, когда она села на кровать.

— Что ты собираешься делать? — тихо спросила Анжелика.

Он сел возле нее, стараясь развеять неловкость.

— Отвезти ее домой.

— Кип, эту девушку необходимо поместить в психиатрическую лечебницу.

— Я знаю. Джордж хотел поместить ее под опеку еще несколько лет тому назад, но ее мать не соглашалась с этим. Она воспринимала это, как личное оскорбление. Я не могу ее поместить в больницу; это могут сделать только родственники.

— Вызови полицию. Пусть ее арестуют за умышленное нанесение вреда. Я понимаю, как это звучит, но это лучшее, что ты можешь для нее сделать.

Нэнси вышла из кухни, на ней было серое платье, но оно было не застегнуто, и один чулок. В одной руке она все еще держала черную сумку, в другой она сжимала бутылку сливового сока.

— Хотите сока? — спросила она весело.

— Нет, спасибо, — ответил Кип — Нэнси…

Она захихикала и вновь скрылась из поля зрения. Они услышали стук бутылок в холодильнике, а затем вновь установилась тишина, и был слышен только шум дождя.

Через несколько минут эта тишина их насторожила. Сначала Кип позвал Нэнси, а затем пошел посмотреть, что она делает. Окно в спальне было открыто, потоки дождя заливали кровать и пол. Нэнси в комнате не было.

Следующее утро было скверным. Будильник поднял Кипа с постели в шесть тридцать утра. Кип запел, принимая душ, хотя это не входило в его привычки, и только тут все вспомнил. Он завернулся в полотенце и побрел в гостиную, чтобы убедиться, что это был не сон. Но это была реальность: на стене над кушеткой остались дырки от гвоздей, повсюду остались мелкие следы красной краски, которые ничем не смыть, а возле двери было то самое место, где Анжелика сказала слова, которые будет трудно взять назад.

Кип предавался размышлениям о вчерашних событиях до тех пор, пока яйца не сковородке не стали жесткими, как подошва. После исчезновения Нэнси они долго обсуждали вопрос о том, что Кип должен вызвать полицию, причем вся логика была на стороне Анжелики, а Кип ничего не мог ей противопоставить, кроме того, что он знал, что будет чувствовать себя как палач на Голгофе, если он сделает это, не испробовав сначала какие-то другие пути.

От этой темы они перескочили, Кип даже не помнил, каким именно образом, к его работе. Кип не видел ничего плохого в том, что он занимается такой работой; после колледжа он перепробовал много всяких дел, и везде весело проводил время. Он был лесорубом, воспитателем в лагере для мальчиков, служителем зоопарка, моряком на торговом судне, — но ни одно из этих дел не приносило ему такого удовольствия, как его нынешняя работа, он был просто создан для нее. И он сказал это. И еще он подчеркнул, что если бы он выполнял какую-нибудь другую работу, то, возможно, никогда бы не встретил Анжелику. Без каких-либо видимых причин этот аргумент, казалось, привел ее в бешенство.

Она молчала достаточно долго, чтобы досчитать до десяти, затем ее глаза сузились.

— Кип, я как раз вспомнила кое-что, о чем ты мне сообщил за ленчем. Ты ведь изучал биохимию в колледже?

— Конечно. Калифорнийский университет, Лос-Анжелес. Джордж был одним из моих профессоров, разве я тебе не говорил об этом?

— Тогда, неужели я ошибаюсь, считая, что ты делал для профессора Леберта гораздо больше, чем просто мыл бутылки и пробирки? Ты, случайно, не был его лучшим учеником?

— Да. Он ставил мне высшую оценку.

— Хорошо, тогда почему…

— Подожди минутку. Его предмет я изучал просто в качестве хобби, он не был основным предметом моей специализации.

Она задумалась на минутку над словами Кипа.

— А что было основным предметом твоей специализации — физика?

— Физика. Ядерная.

Она задумалась вновь. Ее глаза стали большими и круглыми.

— Я думаю, что по этому предмету ты тоже получал наивысшие баллы. Можешь не отвечать. Я знаю, что получал. Кип, извини меня — это, конечно, не мое дело, но как ты, имея такие способности, мог променять это все на твой теперешний образ жизни?

Он искал слова, чтобы объяснить ей.

— Слушай, это все не так, как ты думаешь. Совсем иначе. Понимаешь, когда я был ребенком, я был помешан на науке: маленький тщедушный мальчишка с охапкой книг. Во время обучения в средней школе и колледже я продолжал думать, что это то, чем я хочу заниматься, но работа давалась мне все труднее и труднее. Когда я стал аспирантом, то выражаясь языком футболистов, получил удар ниже пояса. Я заболел. Я не окончил первый семестр.

Когда я набрался сил, я снова попробовал заниматься — мне предоставили отсрочку на лето. Но я снова заболел, заболел по-настоящему: анемия, гипертония, астма — чертовски неприятная штука! — а вершиной всего этого букета стал спинномозговой менингит, который поразил меня внезапно. Когда я выкарабкался, я сел и задумался. Все эти болячки были психосоматического плана, кроме менингита. И к этому времени энтузиазм мой поостыл. Я стал все больше задумываться, на самом ли деле я хочу провести остаток жизни, горбатясь и теряя зрение за лабораторным столом. Да я просто обманывал себя, убеждая, что хочу этого. Для чего? Чтобы изобрести еще большую бомбу, чем уже существующие?

Итак, я отправился на север и провел сезон, работая на лесозаготовках. Я ни разу не пожалел об этом.

Щеки Анжелики порозовели больше, чем обычно. Она серьезно произнесла:

— И ты считаешь, что не махнул на все рукой? Но что ты собираешься делать, когда больше не сможешь быть профессиональным игроком в гольф, Кип?

— Мне не обязательно дожидаться этого. Я присмотрел маленькое местечко в стране секвой, которое мне бы хотелось купить, если сойдемся в цене. Представь себе туристский лагерь на озере.

— Туристский лагерь?

— Конечно. Я знаю, там больше работы, чем многие воображают себе — и плотницкие, и канализационные работы, и многое другое. Но это нормально. Я могу делать все, что…

— Ты можешь делать все, — сказала Анжелика, вставая, — но ты не хочешь.

Одним движением она схватила свой плащ. Сделав еще два взмаха, надела его. Она открыла дверь до того, как Кип успел двинуться. Потом обернулась.

— И зачем только дается талант таким людям, как ты? — сказала она, глядя на Кипа так, как будто у него во лбу окно. И ушла…

Яичница была коричневой по краям и нежно-зеленоватого цвета посередине. Кип подтолкнул яичницу, чтобы она съехала на тарелку, добавил слегка поджаренный бекон и рассеянно понес это месиво в гостиную. Булочка, масло, фруктовый сок, кофе. Кофе был холодным.

Кип выругался, но без энтузиазма, и глотнул сливовый сок. Жидкость обожгла его желудок.

Он задохнулся, обрызгав коричневыми капельками яичницу, и уставился на пустой стакан.

— Бренди, — произнес он вслух, а затем добавил: — Нэнси.

Точно: она входила в комнату с бутылкой в руке. Она, должно быть, добавила в эту штуку коньяка как раз перед этим или же по дороге. А, может быть, еще раньше. Еще одна миленькая шутка.

Но что-то не сходилось. Все остальное следовало очевидной модели: и туалетное сиденье, и куча мусора в виде свадебного пирога, и даже яичная скорлупа — любовь и страх.

А какое символическое значение имел коньяк? Или сливовый сок?

Кип резко вскочил и пошел на кухоньку. Он открыл холодильник. Там была бутылка сока и прямо над ней бутылка коньяка, но это еще ни о чем не говорило.

Он не мог понять этого, и это ему не нравилось.

Если уж вспомнить вчерашний вечер, то как насчет ухода Нэнси через окно? Он так же не вписывался в модель; Кип ожидал, что проведет остаток вечера, прикладывая усилия, чтобы отправить ее домой.

Могла она подслушать, о чем они говорили в гостиной? Вполне вероятно. Они разговаривали, понизив голос, но нельзя с уверенностью сказать, как долго она могла подслушивать под дверями спальни или за углом в холле.

Это напомнило ему о том, что вчера вечером ему никто не ответил на телефонный звонок в квартире Нэнси, которую она делила со своей матерью. А сейчас было слишком рано, чтобы беспокоить людей по какому-либо поводу, за исключением пожара или землетрясения; он решил дать им покой до восьми. Тогда он вновь попробует дозвониться.

Он побрел обратно в гостиную и мрачно уставился на стену, где все еще виднелась надпись, сделанная Нэнси:

LuO + Vi + E — — i любовь U

2 2

Это вписывалось в модель, но не очень хорошо. Разве что предположить, что химия означает зловоние.

Химия!!!

Вопрос: зачем нужно наливать коньяк в бутылку со сливовым соком?

Ответ: чтобы заглушить вкус чего-либо другого.

Кип почувствовал себя несколько странно. Комната расплылась, а в голове зазвенело… Нет, то был не звон, а шепот.