— Не обижайся, мы скоро вернемся, — сказала она ему, увлекая меня из комнаты.

— Где ты его раскопала? — зашептала она, как только мы вышли за дверь. — Для девицы, которая никогда этим не интересовалась, — это просто невообразимо, из него же секс так и прет!

— Доктор Тор — мой коллега, он мой наставник, — пустилась я в объяснения, чувствуя почему-то некоторую скованность. Джорджиан с Лелией вешаются на него, будто он какой-то греческий бог.

— Мне хотелось бы, чтобы у меня водились такие коллеги, — заверила меня Джорджиан. — А то все, с кем мне приходится работать, только и норовят на тебя влезть, стоит заговорить о деле. Мать его уже видела?

— Да, он поцеловал ей руку, — сообщила я.

— Наверное, сейчас она суетится на кухне, готовит штрудель. Она времени зря не теряет. В отличие от тебя. Ты похожа на танк в броске. Неужели за все эти годы я так ничему тебя не научила? Чувства — вот чего тебе не хватает. Надо же додуматься: представить его «доктором». Разве у него нет имени? Филолаус или Мстислав — держу пари, что-нибудь сверхсексуальное. Или Тор!

— Он, Золтан, — сказала я.

— О, она делает пирожки!

— Кто?

Моя мать, кто же еще? — удивилась Джорджина. Идем со мной, я просто обязана кое-что сделать, причем немедленно.

И она потащила меня через анфиладу комнат в свой кабинет, расположенный в задней части здания, что-то бормоча себе под нос.

У Джорджиан длинные изящные руки скульптора, огромные сине-зеленые глаза, широкие скулы, лицо — то веселое, то грустное, — в зависимости от ее настроения, и крупный, чувственный рот с великолепными белоснежными зубами.

— С такими зубами, — говаривала ее мать, — я бы съела пол-Европы.

Заведя меня к себе в будуар — комнату, которая была вся в занавесочках, салфеточках и безделушках, — она плюхнула меня на стул перед туалетным столиком и принялась расчесывать мои волосы, вытаскивая скреплявшие их шпильки.

— Что-то ты слишком разнервничалась, критикуя мой костюм, — заметила я, косясь на ее рваную футболку. Похоже, что дырки на ней были расположены не просто так, а с умыслом, дабы достичь максимального эффекта.

— Как и все бездельники, я люблю делать из мухи слона, — рассмеялась она, продолжая ловко наводить блеск на моих губах и затем нанесла какие-то загадочные вещества на мое лицо из беспорядочной массы скляночек и коробочек, громоздившихся на туалетном столике.

— Если бы у тебя был мой стиль, все давно валялись бы у твоих ног.

— Мне кажется, что лак с блестками и золотые туфельки — совсем не соответствуют обстановке Всемирного банка. Поскольку я — деловая дама, а не вольная художница, подобно тебе, то попросту не могу себе позволить…

— Позволить? Так бросай к чертям собачьим свой проклятый банк, — сказала она. — Или ты боишься, что они рассылают повсюду шпионов, которые следят за твоим поведением? Ты являешься сюда, приводишь с собою золотого мужика и продолжаешь бормотать, что он твой коллега, твой наставник!. Поверь, когда он смотрит на тебя, то вовсе не думает о том, что надо преподать тебе пару-тройку полезных уроков. Признайся, когда в последний раз ты просто вставала утром с кровати, распахивала окно и говорила: «Благодарю тебя, Боже, ты даровал мне жизнь! Сегодня — прекрасный день, и я собираюсь совершить что-то невероятное, что изменит мой внутренний мир?»

— Это надо сказать до кофе? — смеясь, спросила я.

— Ты невозможна! — вскричала Джорджиан, взъерошив мне волосы, заставив подняться со стула. — Ты же знаешь, как я тебя люблю. Единственное, чего я хочу от тебя добиться, — чтобы ты перестала постоянно обдумывать свою жизнь и начала ее чувствовать.

— А ты полагаешь, это разные вещи? — поддразнила я.

— Вот — полюбуйтесь-ка на нее, — надула губы Джорджиан.

Она подошла к гардеробу, скинула с себя футболку и надела пушистый розовый свитер, очень подходивший к ее гладко зачесанным платиновым волосам.

— Ты можешь сказать, положа руку на сердце, что он тебя совершенно не привлекает? — спросила она серьезно.

А вот на этот вопрос я избегала давать ответ даже самой себе. Тор был моим наставником, моим Пигмалионом, но почему никому ни разу не приходило в голову спросить мнение самой Галатеи?! Что чувствовала она — после того, как ее превосходно сотворил Пигмалион, — превратившись из мертвого камня в существо из плоти и крови? У меня и без того было достаточно проблем и с карьерой, и с личной жизнью, и я не была готова решать сейчас этот вопрос — да и вряд ли стану решать его в будущем.

— Если он тебе безразличен, подруга, — продолжала гнуть свое Джорджиан, — я с радостью вырвала бы его из твоих лап.

— Пользуйся на здоровье, — торопливо ответила я, удивляясь, с чего это вдруг у меня дрогнул голос.

— Ха-ха-ха! — демонически рассмеялась во все горло Джорджиан. — Слишком быстро я взяла его на мушку, так, наверное, тебе кажется?

Мне стало досадно, зачем я додумалась привести Тора сюда. Когда на физиономии Джорджиан появилось такое выражение, то это предвещало весьма опасный оборот дела — она же способна выкинуть все, что угодно.

— Сделай одолжение, возьми себя в руки, — убедительно попросила я. — Он действительно мой коллега, и мне совершенно ни к чему, чтобы ты вместо делового обсуждения нашего проекта устраивала цирк.

— О, я уже успела составить свой собственный проект, — загадочно заявила она. — Как всегда, ты лжешь себе, но это меня сильнее стимулирует: желание раскрывать людям глаза на самих себя всегда побуждает меня к активной деятельности.

Обняв за плечи, она потащила меня обратно по лабиринту комнат, напевая что-то веселое. Я же готовилась к самому худшему. Оказавшись в коридоре, мы услышали мирный разговор, доносившийся из Голубой комнаты.

— Это портреты ваших родных? — спрашивал Тор, когда мы вошли.

— Ниет, — отвечала Лелия. — Моя родные все умерли. Это друзья: Полина, которая шьет костюмы, — как это вы говорите — портниха, Полина Трижер.

А это Шап, он умер, он тоже шил костюмы. А это графиня ди…

— Чем это ты донимаешь нашего гостя, мама? — осведомилась Джорджиан, подходя и беря мать за руку.

— А кто этот старик? — спросил Тор. — Он кажется мне знакомым.

— Ах… Это же Клод, мой очень дорогой ами. Он был такой милый, как он любил свои цветы. Но несчастный он был, как это вы говорите, трудно видеть. Я должна была гулять по его саду в Живерни и объяснять, какими кажутся мне там цвета, а он рисовал их на своих полотнах. Он говорил, что я — его молодые глаза.

— Живерни? Так это Клод Моне? — Тор удивленно взглянул на Лелию, а потом на нас.

— Да, Моне, — подтвердила Лелия, грустно глядя на фото. — Он был очень старый, а я была очень молодая. Там был один цветок, он нравился мне больше всех — ты помнишь, Зорзион? Он написал мне маленькую акварель. Как же называется этот цветок?

— Водяная лилия? — предположила Джорджиан.

— Это был очень длинный цветок, — покачала головой ее мать, — пу-урпу-урный, цвета ягод, которые вы зовете виноградом. Пурпурный — такое слово?

— Длинный и пурпурный, как виноград? — переспросила я. — Может быть, сирень?

— Неважно, — успокоила нас Лелия. — Это вспомнится мне позже.

— Мама, — нетерпеливо перебила ее Джорджиан. — Правда еще не познакомила меня со своим другом.

— Конечно! — фыркнула Лелия. — Потому что ты бросаешь своих гостей в передней! И никакого о' ре вуар манекенщицам — им пришлось уходить через заднюю дверь, будто фамм де менамс[9]! Благодари ле бон Дью, что у тебя есть мать, которая исправит все твои мелкие грубости.

— Да, конечно, я каждый день благодарю за это Бога, — сухо заверила Джорджиан.

— Джорджиан, позволь познакомить тебя с доктором Золтаном Тором, — церемонно произнесла я. — Он, как и ты, мой старый друг.

— И это имеет какое-то особенное значение? — мило поинтересовалась моя подруга.

— А вы зовете ее Правдой? — спросил Тор. — Интересно.

— Ведь это почти то же самое, что и Верити[10], не так ли? И уж во всяком случае не так по-банкирски сухо. «Верите-доверите» — и все такое, — обернувшись к Лелии, она добавила:

— Мама, Правда хочет обсудить какое-то дело со мной и со своим другом, почему бы тебе не выйти и не присмотреть за тем, чтобы нас не беспокоили?

На лице у Лелии появилось выражение великомученицы, но Джорджиан твердой рукой буквально выпихнула ее из комнаты. За дверью раздалась перебранка шепотом на французском, после чего Джорджиан вернулась одна.

— Мама обожает во все совать нос, — пояснила она.

— Ваша мама очаровательна, — улыбнулся Тор. — Скажите, она действительно знала Клода Моне?

— О, мама знает всех на свете, — отвечала Джорджиан и добавила еще громче:

— Просто потому, что вечно лезет не в свои дела.

За дверью послышались легкие шаги, удалявшиеся по коридору. Джорджиан улыбнулась, пожав плечами, и плюхнулась на диван.

— Прошу меня простить за то, что я похитила Правду, — начала она оправдываться, когда мы с Тором уселись рядом, — но ведь я так давно ее не видела. Она часто приезжает в Нью-Йорк, но никогда мне не звонит.

Да будет вам известно, что в ней скрываются две совершенно разные личности.

— Две личности? — переспросил Тор. — Боюсь, что я знаком лишь с одною из них, — добавил он заинтригованно.

Джорджиан многозначительно прикрыла глаза. «Вот оно, начинается», — подумала я, с трудом сдерживая желание стукнуть ее чем-нибудь тяжелым.

— В этом нет ничего удивительного, коль скоро ей угодно именовать вас «коллегой», однако она вовсе не что-то такое банкирское до мозга костей, что пытается сейчас из себя изобразить, — распространялась Джорджиан, помахивая рукой.

— Я всегда это подозревал, — согласился Тор.

— Так, значит, вам ничего неизвестно о наших с ней похождениях? — удивленно подняла брови Джорджиан. — О том, как мы, например, жили в гареме в Риаде? Об одиссее кама-сутра в Тибете? Как мы превратились в белых рабынь в Камеруне? Или путешествовали в Марокко на скотовозе?

— Джорджиан, — злобно одернула я.

— Пожалуйста, продолжайте, — перебил меня Тор с неподражаемым спокойствием, и добавил:

— Оказывается, ты кое-что старалась от меня скрыть. Но мне кажется, я вправе ознакомиться с твоим прошлым, прежде чем продолжать с тобою деловое сотрудничество.

«Мое прошлое, мои идиотские выходки», — думала я. А Джорджиан уже неслась во весь опор.

— Совершенно верно, — провозгласила она. — Моя подруга — любвеобильна, но чересчур лицемерна. Итак, я расскажу о нашем первом приключении. Правда и я — мы были совсем юные…

— И сколько же нам было лет? — запальчиво спросила я, стараясь сбить ее с толку.

Но она лишь презрительно покосилась в мою сторону, проигнорировав вопрос.

— Ну это было не так уж давно, мы были ужасно бедные, ну просто совсем без денег, но сгорали от желания попасть в Марокко. Единственный корабль, на который у нас хватало денег, оказался старым скотовозом, буквально кишевшим паразитами — мухами в навозе, ну и так далее. Нам пришлось плыть третьим классом.

— Вы не шутите? — переспросил Тор.

— Нисколько. Мы спали прямо в коровнике — просто кошмар. Но Правде улыбнулась фортуна: капитан положил на нее глаз. Однажды ночью он заявился к нам, увидел, как Правда спит в навозе, и воскликнул: «Йах! Дас ист воман!» — ну или что-то подобное.

— Он что, был немцем, этот ваш капитан? — уточнил Тор с самой милой из своих улыбок, на которую я постаралась не обращать внимания.

— Высокий, белокурый и очень красивый, — подтвердила Джорджиан. — Кстати, он был очень похож на вас.

— Неужели? — удивился Тор, откинувшись на спинку со скрещенными на груди руками. Я заметила, что он почему-то отвел от меня взгляд.

— Капитан схватил ее в охапку, уволок к себе в каюту и соблазнил, не тратя лишних слов. Он продержал ее у себя взаперти трое суток, и когда Правда наконец смогла выйти, то была в весьма смятенных чувствах, как и следовало ожидать. Но в конце концов утешилась тем, что приобрела полезный опыт. А чем все это время пришлось занимать мне? — театрально воскликнула она. — Я гребла с палубы коровий навоз на протяжении всей поездки! Пока она платила за проезд до Марокко, утоляя сексуальный голод златокудрого красавца капитана и его матроса, который был подобен юному Адонису…

— Стало быть, и матроса тоже, — приподнял Тор одну бровь.

— Да был такой, ему едва исполнилось двадцать лет, — с чувством продолжала Джорджиан, задыхаясь от волнения. — Она купалась в лагуне, подобно дельфину, в обществе юных, прекрасных собою офицеров, и они кормили друг друга кусочками папайи…

— Ты говорила про Марокко, а не про Таити, — напомнила я, топая ногою от возмущения.

— …это выглядело славным эпизодом из «Восстания за Баунти».

— Часть третья, страница двадцать седьмая, — вставила я, гадая, когда же прекратится эта пытка.

— Но ведь существовал же тот капитан, и она действительно не устояла перед ним, — заявила Джорджиан. — Женщины типа Правды нуждаются в руководстве, потому она и восхищалась им, ведь он заставил ее себе подчиниться…

— Из этого можно извлечь урок, не так ли? — заметил Тор, все еще стараясь сохранять серьезный вид.

— Я ни минуты не сомневаюсь, что величанье коллегой, чопорные манеры и все в таком духе — полная, чушь. Я бы на вашем месте не поддалась на ее холодный тон и вид недотроги!

Она вскочила, подошла ко мне сзади, запустила руки в мою и без того растрепанную шевелюру и растрепала ее еще больше.

— Ведь под ними скрывается ненасытная масса нерастраченной страсти!

— Спасибо, мне повезло: вы сняли пелену с моих глаз, — произнес Тор в то время, как я пыталась отплеваться от волос, попавших мне в рот. — Моя дорогая Верити! Теперь, когда я ознакомился с еще одной гранью твоей натуры…

— Какой гранью! — взорвалась я. — Нет у меня никаких граней! Можем мы наконец перейти к делу?!

— Конечно, — заверил меня Тор, взглянул на Джорджиан. — И теперь, после такой откровенной беседы, могу заметить, что мы положили начало плодотворному сотрудничеству?

Хотя Джорджиан стояла по-прежнему у меня за спиной, я почувствовала, и готова была поклясться, что эта парочка обменялась заговорщическим подмигиваньем.

Я уже как-то забыла, что в свое время Голубая комната напоминала мне одно из семи чудес света. Она показалась мне поначалу маленькой, но я сумела оценить ее истинные размеры, помогая однажды Лелии развешивать вдоль стен тончайший газовый полог, расшитый пухлыми херувимами в обнимку с дикими лебедями в зарослях дикой розы.

В этой комнате свободно размещалось не меньше семнадцати кресел, диванов, оттоманок, козеток и пуфиков — все они были обиты холодно-голубым шелком, расшитым белой гладью, в стилях от времен Людовика Двенадцатого до Людовика Шестнадцатого. Столики, подходящий по высоте, были загромождены всяческими безделушками из слоновой кости, эмали и фарфора, и в таком количестве, что, казалось, изящные ножки столиков вот-вот подломятся под грузом.

Стены были украшены витыми решетками причудливых узоров, в которых при желании можно было высмотреть самые немыслимые картины, так что прогулка вокруг комнаты могла превратиться в своего рода кругосветное путешествие.

Везде, на любом кусочке свободного места, были понапиханы альбомы с собранными Лелией коллекциями фотографий и миниатюр. Многие из этих памятных вещиц были прикреплены прямо к решетке, так что создавалось такое впечатление, что из всех уголков на тебя смотрят сотни внимательных глаз.

Именно в такой обстановке мы с Джорджиан и Тором просидели не менее четырех часов — поверьте, суровое испытание на выносливость. Наверное, нам помогла водка. К концу третьего часа мы втроем, распластанные по полу, дружно распевали «Тройку», причем я исполняла партию бубенцов, поскольку не знала русский. Но нам помешала горничная, хотя она и вошла весьма деликатно, ловко перешагивая через наши тела и неся к столу огромный поднос с угощением.

— А что я тебе говорила?! — воскликнула Джорджиан, с трудом сфокусировав взгляд на подносе. — Пирожки!