— Сейчас пустим, — тоскливо соглашается муж, — потом уж не выставим.

Не дали мы доченьке порог родительского дома переступить. Отец развернул ее и по ступенькам вниз потащил. Я пальто с вешалки сорвала и за ними побежала.

Машину поймали, “Жигули” старенькие, о цене не договорились, в салон сели, Саша водителю адрес Игоря назвал.

— Как вы можете! — От возмущения у дочери слезы просохли. — Папа! Вы даже меня не выслушали! Вы не знаете, что произошло!

— Муж тебя бил? Издевался? Калечил? Изменял? — быстро спрашивает Саша.

— Вот еще! — фыркает Надя. — Скажете тоже!

— Тогда, — прихожу я на помощь мужу, — ты забыла, что уже не мамина и папина маленькая девочка! А жена! Будь любезна вести себя в соответствии с социальным статусом, определенным моральными и этическими нормами, а также актами законодательства и подзаконными распоряжениями правоустанавливающих органов.

Это я, конечно, от волнения выдала. Волновалась, в том числе, сколько водитель за поездку запросит, ведь у нас в кошельке негусто, с долгами за свадьбу еще не расплатились. Но водитель с нас ничего не взял. Подкатил к Игореву дому, вышел и двери перед нами распахнул:

— Правильно рассуждаете. А моего сына теща с невесткой каждую неделю из дома выгоняют. Бабы! И ведь им морду не набьешь? А пацана жалко. Ну, бывайте!

Чужой человек. А как поддержал нас! И ни копейки не взял!

Дверь открыли Игорь с мамой. Он насупленный, она руки к груди прижимает и смотрит виновато, будто Надежду здесь недокармливали.

Я зятя за руку в дальнюю комнату увела для разговора. А Саша дочь при свекрови песочил, основываясь в этот раз на сельскохозяйственной тематике.

Грозно в пол пальцем тыкал:

— Это теперь твой дом! Поняла? Другого у тебя нет! Корнями врастать! Сорняки полоть! Сеять и выращивать! Ты что же думаешь? Само по себе заколосится и созреет? А труд приложить, спину согнуть? Что посеешь, то и покушаешь!

— Мы на твоей стороне! — говорила я Игорю. — Ты нам как родной сынок. Но не давай ты Надежде лишней свободы! Она язык любит распускать и всех под свою дудочку плясать заставляет. Не в том, Игорек, мудрость, чтобы марку держать, свою точку зрения доказывать! А в том, чтобы кара за содеянное имела следствием наказание, способное вызвать раскаяние содеянным. Понятно выражаюсь?

— По сути ясно, — вздыхает Игорь. — Тысячу раз давал себе слово не заводиться, спускать на тормозах. Но Надя иногда меня доводит! Как специально!

— Правильно, специально, — соглашаюсь я. — Она от рождения натуральная мазохистка. Лет в шесть пальчики в мясорубку опустила и стала ручку поворачивать. Я на крик прибегаю: верещит, орет не своим голосом, но крутит! Интересно ей, видите ли! Если над собой издеваться может, над другим тем паче. Против мазохистов есть только один прием — полное равнодушие. Ты хоть двадцать раз себя через мясорубку проверни — мы ноль внимания.

Дальше я зятю рассказала про одного подсудимого, который произвел на меня впечатление своей силой воли. Во время заседания видно было, что он нервничает. Когда некоторые свидетели выступали, едва удерживался, чтобы не вскочить и не броситься с кулаками на них. Для обуздания эмоций этот подсудимый считал. Тихо одними губами произносил “один, два, три…” — мне со своего места отлично видно было. Оправдать не оправдали, но срок дали условно.

Следующая ссора у детей случилась после 8 Марта. Мы с Сашей уже немного привыкли к новой жизни. Я котенка больного на улице подобрала, Саша полки книжные мастерил. В другое время я бы столярную грязь в квартире не потерпела, но тут и не заикнулась. Ждали весны, чтобы ехать в деревню помогать Игоревым родным с посевными работами.

Мы из кино вернулись (теперь по кино и концертам часто ходим), Надя уже доски-заготовки в сторону сгребла, место себе расчистила, сидит за столом с книжками под лампой.

— Я курсовую пишу.

— А почему ты ее дома не пишешь? — спрашивает Саша.

— Это и есть мой дом! — заявляет Надежда вредным голосом. — Я здесь прописана!

Саша воздух в грудь набирает: сейчас он ее “выпишет” по всем статьям и со всех площадей. Поэтому я перебиваю:

— Вы поссорились?

— Да! — гордо отвечает дочь, но губы у нее начинают дрожать. — Он надо мной издевается!

— Как? — восклицает Саша. — Что он позволил?

И уже забыл, по какой тематике хотел дочь ругать, на зятя переключился.

— Позволил себе насмехаться и уничижать мое человеческое достоинство! — заявляет дочь и принимается хлюпать носом.

— Конкретнее! — требую я. — По существу рассматриваемого эпизода!

— Я просто хотела ему объяснить, почему он не прав, когда превозносит советский хоккей, порожденный тоталитарной системой. А Игорь! Он считал! Нахально считал!

— Что делал? — не понял Саша.

— Папа! — уже в полный голос ревет Надя. — Папа, он считал! Глядя прямо мне в лицо! Считал: один, два, три, четыре, пять…

Прежде чем расхохотаться, мы с Сашей успеваем задать по вопросу.

— До скольких досчитал? — это я.

— Что ты понимаешь в хоккее? — это муж. Надя, конечно, опешила от нашей реакции даже плакать забыла, только пробормотала:

— Когда он сказал “сто тридцать восемь”, я решила вернуться к вам. Почему вы смеетесь?! Чему радуетесь? Моя семья летит вверх тормашками, а вы хохочете!

Мы-то отлично знали, откуда уши растут и с чьей подсказки Игорь применяет арифметическую методику. Но дочери ничего не пояснили. Выставили ее из дома, вместе с книжками для курсовой. Вернее, передали на руки мужу, который не замедлил явиться.

— Забирай садистку! — велела я.

— Может, тебе побыстрее считать или на таблицу умножения перейти? — весело подмигнул зятю Саша.

Юмор — великая сила и очень полезное в семейной жизни оружие. Мы стали с юмором относиться к ссорам Игоря и Нади, и постепенно размолвки их сошли на нет. Никто не хочет выглядеть смешно. Надежда еще несколько раз прибегала к нам. У нее трагедия, у нас — потеха: клоун прибыл, сейчас цирк начнется. И над зятем подтрунивали — над ковбоем, которого мустанг сбрасывает.

Проиграли те, кто пари заключали, будто разойдутся Надя и Игорь через месяц, три, полгода. Живут-поживают!

ОТЕЛЛО В ЮБКЕ

Лариса, учитель русского языка, поздней ночью на кухне проверяла диктанты. На столе высилась пирамида тетрадей учеников 6-х “А”, “Б”, “В” и “Г” классов. Днем на уроках Лариса восемь раз прочитала вслух один и тот же текст (дважды в каждом классе — в обычном темпе и медленно диктуя), теперь должна проверить сто двадцать вариантов написания этого текста. От такой работы можно либо чокнуться, либо получить положительный, как второе дыхание у спортсмена, сдвиг по фазе. Лариса блаженно “сдвинулась” после первых тридцати диктантов 6-го “Б”. Теперь она не просто помнила наизусть отрывок из “Записок охотника” Тургенева — текст диктанта на сетчатке глаза отпечатался как эталонная матрица. Лариса открывала очередную тетрадку, не пробегала глазами строчки, накладывала эталон. Ошибки мгновенно вылезали, Лариса исправляла их, красной ручкой ставила оценку. Скорость работы многократно возросла. Диктант на “двойку” занимал десять секунд. На “хорошо” и “отлично” — пять секунд, включая открыть-закрыть тетрадь, отложить ее в сторону.

Руки Ларисы мелькали, как у работницы на конвейере: левая переворачивала страницы в тетрадях, правая орудовала красной ручкой. В данный момент главное, чтобы ее никто не отвлек, не сбил второе дыхание. Впрочем, мешать некому: муж и сын спят, после полуночи телефон молчит. Лариса уже чувствовала приближение счастливого мгновения собственного отхода к Морфею. У нее приятно теплели плечо, бок и бедро — части тела, которыми она прильнет к мирно сопящему мужу. Слегка щекоталось ухо — скоро Лариса прикоснется им к Лешиной груди и будет слушать ровный надежный стук его сердца.

Непроверенными оставались диктанты 6-го “Г”, когда раздался звонок в дверь. Матрица-шаблон мгновенно рассыпалась. Лариса застонала от досады: кого нелегкая принесла?

Принесло подругу Иру.

— Я убила Васю! — сообщила она не здороваясь.

— Убила так убила, — спокойно ответила Лариса. — Не ори, моих разбудишь.

— Зарезала мужа! Ножом по горлу! Ой-ой-ой! — голосила Ира. — Меня теперь в тюрьму! Дети сироты! Васечка мой любимый, что же я наделала!

— Проходи на кухню! Чего к порогу приросла?

Ира брела по коридору и продолжала твердить:

— Убила, зарезала, что теперь будет…

— Тебе чаю, водки или валерьянки? — спросила Лариса.

— Яду! Дай мне яд! Хочу умереть!

— Значит, водки.

Спокойная реакция Ларисы объяснялась не душевной черствостью, а характером дорогой подружки Ирочки. Если бы существовал рентген, который просвечивает сознание человека, то на снимке Ирины были бы видны две резко отличающиеся зоны. Первая нормальная — все, что касается работы (Ирка парикмахер), воспитания детей (у нее сын и дочь), ведения хозяйства (почти образцового) и так далее. Вторая зона — полный шизофренический мрак, обозначающий ее патологическую ревность.

И по ночам Ирка уже прибегала. Объявляла, что с Васей разводится, и просила Ларису выступить на суде свидетельницей многочисленных измен мужа. Лариса решительно отказывалась: ничего криминального за Васей она не замечала. Да и вообще подозревала, что Васины грехопадения — плод больной Иркиной фантазии. “Я этот плод собственными глазами видела из окна! — утверждала Ира. — Вася домой через двор шел, к телефону-автомату свернул и кому-то позвонил. Ясно? Своей пассии! Из квартиры побоялся. Потом врал, что забыл начальнику важную информацию передать, а тот в командировку уезжал”.

Лариса плеснула в рюмку водки, взяла в другую руку стакан с компотом, повернулась к сидящей на табурете Ирине и только тогда заметила, что с ней действительно неладно. Волосы всклокочены, одета в ночную рубашку, на ногах комнатные тапочки, размокшие от уличной грязи — в таком виде она мчалась два квартала. Взгляд безумный, руки ходуном ходят, зубы дробь выбивают.

— Ирка! — испугалась Лариса, — Ты что? В самом деле Васю… того?

Ира кивнула и затряслась пуще прежнего.

Лариса машинально опрокинула в рот водку, предназначенную подруге, задохнулась, запила компотом и потребовала:

— Расскажи все с самого начала.

— Он при-пришел, и я сра-сразу, — заикалась Ира, — сразу почувствовала, что от него пахнет чужими ду-духами.

— И ты закатила истерику?

— Да.

— А дети?

— Они у ма-мамы.

— Долго ругались?

— Часа д-два.

— Васины аргументы? Только точные его слова, а не твоя версия.

— Он сказал, что заключил выгодный контракт, и теперь их фи-фирма на год работой обеспечена.

— Что дальше?

— Обозвал меня ду-дурой и ушел спать.

— Происхождение чужих запахов объяснил?

— Сказал, что на радостях в ко-конторе все тетки его обнимали и целовали.

Картина преступления, как выяснила Лариса, выглядела следующим образом. В ванной в грязном белье Ирка обнаружила Васину рубашку с отчетливыми следами губной помады на воротнике. И на Ирку нашло затмение. Она рванула на кухню, схватила нож, бросилась в спальню, где и полоснула мужа по шее.

— Может, ты его не по-полностыо? И не до-до конца убила?

Лариса тоже стала дрожать и заикаться от страха. Обеих подружек точно в электророзетку воткнули.

— Я кро-кровь видела. Я убийца.

— Bo-водки хочешь?

— Нет, во-воды.

Ирина вдруг стала лихорадочно чесать уши, толкать в них пальцы, вытаскивать и рассматривать, поднося к носу.

— Ты че-чего? — спросила Лариса.

— Ви-видишь? Нет? А я чу-чувствую, из меня мозги и ум вы-вытекают.

Лариса бросилась в спальню. Вид спящего, рокочуще храпящего, полностью живого Леши показался ей прекрасным. Но умиляться времени не было. Она сорвала с мужа одеяло:

— Проснись! Ирка мужа убила!

— Очень хорошо, — пробормотал Леша. — Отмучился мужик. — И перевернулся на другой бок.

Лариса возмущенно полезла на кровать, стоя на четвереньках, закричала мужу в ухо:

— Она правда его убила! Леша! Проснись, бесчувственный чурбан! Там Вася в море крови плавает, у Ирки крыша едет, а ты дрыхнешь!

— Не ори! — Леша сел на кровати, — Который час?

— Половина первого. Ирка мужа зарезала! Ножом по горлу, вжик! — Лариса ребром ладони чирканула по шее. — И все!

— Откуда ты знаешь?

— Она у нас на кухне сидит. Разум от горя теряет!

— Невозможно потерять то, чего не имеешь, — буркнул Леша и стал одеваться.

Пришел на кухню, посмотрел на сидящих рядом Ирину и Ларису. Поют на два голоса, а эти на две челюсти дробь отбивали.

— Дрожите? — Леша зло погрозил пальцем. — Раньше надо было дрожать!

Он почему-то объединил их в одну преступную группу.

— Пошли! — скомандовал Леша, развернулся и двинул в прихожую.

Женщины с торопливой готовностью подхватились за ним.