"1. Выяснить инициалы всех людей, с которыми Ракитский контактировал последние 7 – 8 месяцев. Выделить из них человека по имени Исаак.

2. Выяснить дату, когда сантехник Афоня менял в квартире Ракитского колонку.

3. Совместить эти сведения.

4. Проверить мусор, исходящий из дома в Плотниковом переулке, на предмет выброшенного оружия.

5. Выяснить, что означали буквы "я" и "н" на пропавшем из квартиры Ракитского пейзаже. А также – чьей кисти была эта картина".

Потом он включил телефон и позвонил Мишке. Тот появился с некоторым опозданием, зато с термосом и бутербродами.

– В доме Ракитского есть мусоропровод? – спросил Турецкий.

– Если бы, – вздохнул Федоренко. – Насчет пушки, да? Нет, он ее с собой унес. Кстати, уже есть заключение экспертизы по поводу оружия.

– «Макаров»?

– Какой «макаров»? – не понял Федоренко.

– Тот, что в сейфе у Ракитского.

– Это как же, Сан Борисыч, – прищурился Мишка, – на самоубийство намекаете? Типа сперва генерал себе полбашки снес, а потом, как человек железных правил, пистолет аккуратно в сейф уложил и запереть не поленился?

– Ладно, поскалься, поскалься, – пробурчал Турецкий. – О самоубийстве я не заикался, это ты уже для красного словца. Так что, разве не из его пушки засандалили, не из «макарова»?

– Не-а. Это называется «Джерихо-941».

– Что еще за хренотень, какое там «жерихо»?! – удивился Турецкий. – Индейское какое-то слово. Не пистолет прямо, а томагавк какой-то.

– То-то и оно. Конструкция была разработана американской фирмой «Магнум Рисеч» на основе чешского пистолета CZ-75 и продана корпорации «Израиль милитари индастриз». Магазин на пятнадцать патронов. Жуткая вещь. Ими агенты «Моссада» пользуются. В сводках московских и петербургских происшествий за год такое оружие ни разу не упоминается, представляете?! Ни разу!!! Хотя у нас, как известно, всякого хватает. Завтра еще будет информация по стране, Вячеслав Иванович обещал помочь.

Турецкий вдруг подумал, что президент в бытность своей работы в органах вполне ведь мог в ГДР одновременно с Ракитским работать. А если так, то они наверняка были знакомы. Все-таки в Восточной Германии наши чувствовали себя достаточно вольготно, и вряд ли у Ракитского там была такая же суровая конспирация, как в ЮАР. И если догадка эта верна, тогда по-человечески прозрачным и понятным становится неожиданное решение президента о передаче расследования гибели генерала в Генпрокуратуру. Говорят, что президент никогда не забывает ни своих врагов, ни друзей.

– Что у тебя там булькает? – кивнул Турецкий на термос.

– Шиповник. Мне Ирина Генриховна запретила вас кофеем поить. Сказала только если с молоком и из маленькой чашечки. Но вы же так не умеете.

Турецкий вздохнул и пожевал бутерброд. Кивнул Мишке на бумагу с четырьмя пунктами. Тот прочитал все в пять секунд и тут же взмолился:

– Сан Борисыч?! Вы себе это представляете вообще? В контакте с Ракитским наверняка сотни людей были, если не тысячи!

Турецкий ответил что-то с набитым ртом, понять было невозможно, но Федоренко и так знал, что это значит:

– Чтобы исключить накладку и гипотетическое попадание в задницу.

21 октября

С утра в конторе состоялся неприятный разговор с Меркуловым. Собственно, разговора никакого не было. Меркулов совершенно справедливо (внутренне Турецкий не мог этого не признать) отчитал своего приятеля и подчиненного за полное отсутствие следственно-розыскных мероприятий. Объяснения в том роде, что непонятно, кого и, главное, где искать, не принимались.

Турецкий разозлился и решил пока что проводить в конторе как можно меньше времени, но до вечера все равно пришлось просидеть в кабинете, перекладывать бумажки. Позвонил Грязнову:

– Славка, что делаешь?

– Пистолет твой дурацкий ищу.

– Он не мой.

– Ну израильский. Ты знаешь, кто им пользуется?

– Агенты «Моссада».

– Вот именно, представляешь, чем тебе это грозит?

– А чем? – заинтересовался Турецкий.

– Хорошей версией. Израильтяне укокошили русского контрразведчика.

– Он пенсионер был.

– Не надо ля-ля. Ты не хуже меня знаешь, что бывших в таком деле не бывает. Саня, если тут шпионские страсти, я тебе не завидую – ты меж десяти огней окажешься.

– Ладно, не каркай, скажи лучше, что раскопали.

– Ничего. Ровным счетом. Вот же ж блин! За весь год по всей России ни единого случая применения такого оружия, разумеется, среди тех, что нам известны. Есть, правда, одно мутное дельце, калибр подходит, и некоторые элементы в сплаве со свинцом, но там пуля так деформирована оказалась, что точного заключения экспертиза не дала.

– Так разве бывает? – удивился Турецкий.

– Да сколько угодно. В котельной одной подмосковной вчера мужика замочили, а пуля насквозь прошла, ну и в топку попала, почти расплавилась. И труп пока что не идентифицировали, его тоже в топку засунули, почти не осталось ничего.

– А зубы?

– Зубы есть, а кто его стоматолог, откуда я знаю.

– Это где случилось, ты говоришь? – машинально спросил Турецкий, вспомнив почему-то, что в двух домах от того, где жил Ракитский, стоит котельная.

– Ну ладно, мы еще поковыряемся, – не ответил на вопрос Грязнов и дал отбой.

"…Вернемся, однако, в конец семидесятых, а точнее – в 1977 год.

Около года у меня ушло на восстановление авторитета фирмы, на возвращение ей позиций, утраченных из-за вялого руководства. Конечно, ван Хойтен неизменно оказывал мне свое покровительство, и, конечно, это сыграло не последнюю роль в том, что за столь короткий срок я приобрел определенный вес в деловых кругах Йоханнесбурга, завел полезные знакомства и получил заказ на геологоразведку на северо-западных границах ЮАР и на территории частично оккупированной ЮАР Намибии. Ван Хойтен не забыл оказанной ему услуги, он умел быть благодарным. И хотя я имел широкие полномочия на общение с ним: в случае необходимости мог прибегнуть и к угрозам, и к шантажу, но мне ни разу не пришлось этого делать. Как деловой человек, ван Хойтен привык платить по счетам, и, очевидно, по его мнению, бизнес-услуги в виде рекомендаций и советов были мелочью по сравнению с благополучием дочери. Кстати, тогда в Антверпене убийцы трех наркоторговцев так и не были найдены, полицейские власти списали убийство на разборку двух мафиозных кланов. Наши ребята, как всегда, сработали безукоризненно.

Сразу оговорюсь.

Моя деятельность в ЮАР только отчасти носила экономический характер. Советское руководство природные богатства Юга Африки интересовали лишь постольку, поскольку они позволяли оказывать финансовую поддержку народно-освободительному движению в самых разных уголках Черного континента. В 1975 году Ангола стала независимым государством. Народное движение за освобождение Анголы (МПЛА – партия труда) было близким по идеологии к марксизму и, придя к власти, установило с нашей страной тесные политические связи. Разумеется, когда УНИТА (Национальный союз за полное освобождение Анголы), подкармливаемая ЮАР и США, развязала войну против правящей МПЛА, Советский Союз оказал народному правительству Анголы военную помощь. Но помощи в вооружении и обучении ангольской армии было недостаточно для уверенности в окончательной победе. Необходима была информация о планах унитовцев и их союзников. В мою задачу входило налаживание отношений с юаровскими и американскими военными советниками с целью получения сведений военного характера. Кроме того, имея надежное прикрытие в виде заказа на геологоразведку, я мог достаточно свободно перемещаться по северо-западу ЮАР и Намибии и выявлять места дислокации секретных военных баз УНИТА. УНИТА базировалась и в мобутовском Заире, и правобережном Конго, но основные аэродромы, склады боеприпасов и крупнейшие военные лагеря располагались именно в Намибии.

Хочу подчеркнуть: мои путешествия по Намибии имели очень мало общего с увеселительными прогулками. Территория там контролировалась местечковыми князьками, вооруженными бандами иногда совершенно непонятной принадлежности. Местность вдоль ангольской границы, еще недавно безлюдная, кишмя кишела самым разномастным сбродом. Проще простого было нарваться в горах на отряд наемников, группу оборванных, одичавших старателей-одиночек или просто банду головорезов, готовых ради хорошей машины или даже дешевых часов пойти на убийство, – и это при том, что карманы их зачастую были набиты алмазами.

«Де Бирс» официально покупала алмазы только у крупных горнодобывающих компаний, и поэтому старатели-одиночки вынуждены были сбывать их весьма сомнительным скупщикам практически за бесценок. Кстати, та же самая проблема рано или поздно возникла у военных консультантов и агентов ЦРУ. Через руки главарей унитовских бандформирований к ним попадали необработанные алмазы, выгодно реализовать которые было не так-то просто: начальство в Лэнгли не одобряло коммерческую деятельность своих офицеров. Вот именно на этом я и построил свой расчет. Пользуясь дружескими отношениями с ван Хойтеном, я мог продавать, как сейчас говорят, левые алмазы по официальным ценам – как будто найденные при геологоразведке – и соответственно предложить своим клиентам условия более выгодные, чем прочие скупщики. Заключив контракт на проведение геологоразведочных работ, я прибыл в Намибию с небольшой командой: геодезист, взрывник и двое рабочих. Я не знал конкретных имен офицеров ЦРУ, которым мог бы предложить свои услуги, не имел подходов к унитовским полевым командирам и рассчитывал, что придется потратить немало времени на установление контактов.

Но удача улыбнулась довольно неожиданно.

Нашу машину задержали во время проезда через селение народности кованго. Некто, очевидно местный старейшина, требовал плату за пребывание на своей территории, и наши документы не произвели на него никакого впечатления. Мы застряли в этом селении на трое суток, и выбраться удалось только благодаря содействию Марка Спейси. Я быстро сообразил, что он агент ЦРУ: его американский английский язык значительно отличался от намибийского английского, да и вообще, в нем угадывался цивилизованный человек, привыкший к городской жизни. Хотя, как потом выяснилось, он и пробыл в Африке уже около двух лет, но так и не смог привыкнуть ни к климату, ни к отсутствию элементарных удобств. Спейси имел на старейшину кованго определенное влияние и убедил того отпустить нашу экспедицию с миром. Когда мы покидали деревню, он отозвал меня для небольшого разговора и, заметив, что цивилизованные люди в этой дикой стране должны помогать друг другу, без обиняков перешел к главному.

– Вы, кажется, ищете новые месторождения алмазов? – сказал он, хитро усмехаясь. – Я как раз знаю одно такое. Не слишком крупное, зато не требующее никаких материальных вложений в разработки.

Я, конечно, проявил заинтересованность.

– Я слышал, ваша фирма на хорошем счету в Йоханнесбурге. Поговаривают даже о вашей личной дружбе с ван Хойтеном… – Тут он предложил мне хлебнуть из своей фляжки (там оказалось отличное виски) и приложился сам. – Мы, возможно, даже встречались на какой-нибудь вечеринке, не все же время я кочую по медвежьим углам, иногда удается вырваться и в нормальное общество. В общем, я хочу сказать, что мы с вами, два белых человека, в этой черной пустыне можем говорить откровенно…

– Вы говорили о новом месторождении, – направил я его в нужное русло, уже понимая, что он имеет в виду, но еще не до конца веря в удачу.

– Да, новое месторождение… Оно у меня в лагере, в пятидесяти километрах отсюда, в сейфе, зарытом в укромном местечке.

Я тут же изобразил удивление и подозрительность, а Спейси поторопился мои подозрения рассеять:

– Это вполне легальные камни. Вы должны понимать, у меня тоже есть кое-какие связи, я мог бы и сам продать их. Но раз уж подвернулся такой случай, глупо его упускать, верно?

Я еще некоторое время делал вид, что подобного рода сделки меня мало интересуют, но Спейси точно знал, к кому обратился, и он меня дожал. Тут я вынужден прервать повествование, чтобы опровергнуть необоснованные обвинения в мой адрес, высказывавшиеся впоследствии людьми, не вникшими до конца в суть вопроса. Мне инкриминировали, что на сделках с алмазами я сделал себе состояние, работал ради наживы на два фронта и продавал агентам ЦРУ секретную информацию. Со всей ответственностью заявляю: никаких номерных счетов в европейских банках, никаких именных сейфов в Швейцарии с килограммами бриллиантов у меня нет! И никогда не было. Интересы дела этого не требовали, а иными я никогда и не руководствовался.

Да, это правда, что в Йоханнесбурге мне приходилось вести жизнь на широкую ногу, тратить значительные суммы на приемы, устраивать сафари для «друзей», партнеров по бизнесу и т. д. и т. п. Но следует понимать, что мне необходимо было создать себе имидж прожигателя жизни, человека азартного, отчасти даже развратного и уж во всяком случае – беспринципного и алчного, привыкшего сорить деньгами и готового ради денег и карьеры на многое, если не на все. Человека, близкого психологии американцев, человека, с которым агенты ЦРУ без опаски пускались бы в совместные аферы. Все мои расходы до последнего цента были отражены в отчетах руководству, и это несмотря на то, что проконтролировать их было практически невозможно, мало того, значительные суммы, вырученные мной на сделках с алмазами, передавались на счета АНК (Африканского национального конгресса). Об этом я тоже расскажу чуть позже.

Итак, мне удалось выгодно пристроить алмазы Спейси, и вскоре у меня образовалась небольшая, но зато солидная клиентура. Уже пятеро (!) офицеров ЦРУ сбывали мне камни. Иногда они приносили их в мой офис или прямо домой, иногда я сам в своих поездках по Намибии наведывался в военные лагеря УНИТА. По-видимому, я пользовался у американских «поставщиков» полным доверием, мы неизменно пропускали по стаканчику виски, болтали о пустяках. Но из этой пустяковой болтовни мне всегда удавалось выудить толику ценной информации.

Правда, один инцидент в 1977 году чуть не разрушил с таким трудом налаженную систему. Вблизи северной границы Намибии в районе городка Онамбуту я впервые за годы работы в Южной Африке встретил бескорыстного агента ЦРУ.

Оказывается, бывают и такие.

Его звали Джон Макмерфи, и он обладал еще одним серьезным для нас недостатком – параноидальной подозрительностью, отягощенной фанатичной ненавистью к коммунистам. Он взял под стражу меня и мою команду и долго добивался от нас признания в том, что мы ангольские коммунистические шпионы и занимаемся здесь разведывательной деятельностью. По его мнению, никаких неизученных полезных ископаемых в этой местности быть не могло. Моя команда не была посвящена в истинную цель наших поездок, каждый раз девяносто пять процентов времени мы занимались составлением и уточнением карт, сбором образцов породы, анализом состава почв и т. д., поэтому они хоть и были напуганы, но ничего не могли рассказать дотошному цэрэушнику.

Я же вообще держался с совершенной невозмутимостью, поскольку никаких компрометирующих материалов с собой никогда не возил, записей не вел, целиком полагаясь на свою натренированную память. Но именно тогда я был крайне ограничен во времени. Днем ранее мне удалось выяснить, что готовится крупная диверсионная операция УНИТА, и эти сведения нужно было как можно быстрее передать нашим ангольским товарищам. Чтобы развеять подозрения Макмерфи, я предложил буквально на его глазах продемонстрировать, что прямо у него под ногами таятся пусть и небольшие, но залежи золота.

Тогда как раз начинался сезон дождей, в реке неподалеку от города уровень воды поднялся на пятьдесят – семьдесят сантиметров. Из нескольких досок и автомобильного коврика я соорудил нехитрый лоток и действительно за пару часов намыл десять – пятнадцать мельчайших золотых крупинок. Макмерфи был поражен: он до последнего момента был уверен, что я просто морочу ему голову и оттягиваю неизбежную развязку. Могу поклясться, что при виде золота глаза его не зажглись алчностью, и я, повторюсь, впервые увидел столь равнодушного к богатству американца. Мы немедленно тронулись в путь, и диверсионная акция УНИТА благополучно провалилась – я успел передать сведения вовремя…"

…С соседом Ракитского по лестничной площадке – профессором Андреевым, доктором наук и, между прочим, заместителем директора Института мировой литературы, Турецкий решил побеседовать лично, созвонился и договорился пообщаться в неформальной обстановке. Андреев предложил приехать к нему домой, скажем, к пяти часам вечера, что Турецкого вполне устраивало. Несмотря на то что квартира Ракитского была опечатана, Турецкий, поразмыслив, захватил ключи от нее – мало ли что. С сигнализации она теперь была снята, картины, иконы, антиквариат и все, что там было особо ценного, Турецкий приказал вывезти. Экспертиза со значительной вероятностью показала, что ключ, который хранился дома у Ольги Ракитской, в замке отцовской квартиры вообще не бывал. Значит, сделал последовательный вывод Турецкий, не исключена возможность, что существует и третий ключ. При том условии, конечно, что Ракитский не сам впустил в квартиру своего будущего убийцу.

Хахаля Ольги Ракитской – фитнесс-тренера Виталия Феликсовича Капустина – Федоренко разыскать не смог, и Турецкий передал это занятие в многоопытные руки Грязнова. Слава Грязнов со своими ушлыми ребятами мог человека из-под земли достать, при условии, конечно, что земля эта московская.

Когда Турецкий выходил из здания Генпрокуратуры на Большой Дмитровке, шел такой сильный дождь, что на улице потемнело до сумеречного состояния природы и души. Турецкий поднял воротник куртки, и тут же на него налетел высокий и толстый детина, который умудрился наступить ему на обе ноги. Турецкий взвыл, поднял глаза и обнаружил, что это его собственный подчиненный – Федоренко, и вид у него при этом был сияющий.

– Сан Борисыч, сантехник Василюк был у Ракитского прошлый раз не полгода, а пять месяцев назад, точнее, тринадцатого мая. Так что не соврал.

– Хорошо, что еще?

– Зато с Исааками – полная труба.

– В смысле?

– Ну вы же мне поручали искать Исааков среди знакомых Ракитского?

– А… да.

– Так вот, их не было.

– Ни одного за все шестьдесят с лишним лет?

– Сан Борисыч, – обиделся Мишка, – вы все забыли. Мы искали Исааков, привязываясь все-таки к определенному временному интервалу, за последние семь-восемь месяцев.

– Тогда какого черта ты такой счастливый?

– Я все-таки нашел одного. Исаак Самуилович Райзман – зубной техник, работавший много лет в ФСБ.

– И что?

– Ничего. Он умер четыре года назад.

Турецкий выругался.

– Тогда забудь про это. И вот что, садись за руль и отвези меня на Арбат, в смысле – в Плотников переулок. Только молча.

– Как, разве вы не хотите про Райзмана послушать?

– Зачем?

– Это очень познавательно. Однажды, в семьдесят девятом году, он оборудовал в дупле зуба Ракитского тайник.

– Что?!

– Да-да, представьте.

– И что он там хранил? Золото-брильянты? Или подслушивающую аппаратуру? Тебе кто этот бред слил?

– Подполковник Кузнецов, – растерялся Федоренко. – Он мне… У меня документы есть подтверждающие, Сан Борисыч!

Турецкий только рукой махнул. Сели в машину.

– Михаил, этот Кузнецов – тот еще типус, он над нами просто издевается, неужели ты не понял?

Федоренко что-то пробурчал.

– Лучше скажи мне, про картину узнал что-нибудь?

– Вы же сами помалкивать велели.

– Теперь говори.

– Говорю: ездил в Художественный институт имени Сурикова. Показал им возможные варианты подписи – как ее свидетели запомнили. Ольга Ракитская, полковник Ватолин, сосед по лестничной клетке и еще один крендель, по фамилии Самойлов.

– Это еще кто такой?