Чародей сказал Молли то, что решил сделать для всех сам Габорн — доверить Избранным защиту и спасение других людей. В Гередоне, перед охотой, он избрал столько, сколько смог — больше сотни тысяч человек, старых и молодых, лордов и крестьян. В любой момент, подумав о ком-то из них, он мог установить мысленную связь и узнать, где и в какой стороне тот находится. Он мог отыскать их, когда понадобится, и почувствовать, когда им грозит опасность. Но их было слишком много! И тогда он решил избирать рыцарей и лордов для защиты подданных. Он старался избирать их со всем благоразумием и не решился отвергнуть хилых, глухих, слепых, чересчур молодых или недостаточно умных. Не решился поставить их ниже других, ибо не мог принести их в жертву своим предрассудкам. Поручив лорду, или отцу, или матери самим позаботиться о нуждах своих подопечных, он немного облегчил тяжесть, легшую на свои плечи. Сделал он это в высшей степени тщательно. Он воспользовался Силами, чтобы обучить лордов, подготовить укрепления и оружие и готовиться к войне.

Молли побледнела при мысли, что защита младенца теперь лежит на ней, и взгляд у нее был такой, что Габорн испугался, как бы она не упала в обморок. Молли знала, насколько слаба, знала, что не в силах защитить его должным образом.

— Я помогу тебе, — в утешение предложил Биннесман. Еле слышно он пробормотал какие-то слова, смочил палец слюной и, встав на колени, окунул палец в пыль на краю дороги. Потом поднялся и старательно вывел пальцем на лбу ребенка руну защиты.

Но и это не утешило Молли. По щекам ее потекли слезы, и плечи сотряслись от рыданий.

— Если бы это был ваш ребенок, — взмолилась она, — неужели вы его не избрали бы? Не избрали бы и тогда?

Габорн понял, что она права. И Молли прочла ответ на его лице.

— Я вам его отдам… — предложила она. — Если хотите, пусть это будет ваш свадебный подарок. Я отдам, пусть растет как ваш сын.

Габорн прикрыл глаза. Отчаяние в ее голосе поразило его, как удар топора.

Едва ли он имел право избрать ребенка. Это было жестоко. «Это безумие, — подумал он, — и если я изберу его, то тысячи других матерей вправе будут просить о том же. Десять тысяч, сто тысяч! Но что, если я откажусь его избрать и Молли окажется права? Что, если своим бездействием я обрекаю его на смерть?»

— Есть ли у ребенка имя? — спросил Габорн, ибо не везде незаконнорожденный получал имя.

— Я назвала его Веррин, — сказал Молли, — так звали его отца.

Габорн посмотрел на ребенка, заглянул глубоко сквозь спокойное личико и нежную кожу в маленький разум. Там не было ничего, кроме нескольких и еще не осознанных желаний. Ребенок был благодарен матери за молоко, за тепло ее тела и за то, как сладко она поет, укачивая его. Но он еще не любил мать, не любил ее так, как она любила его.

Габорн проглотил комок в горле.

— Веррин Дринкхэм, — сказал он тихо, подняв левую руку, — я избираю тебя. Избираю тебя ради Земли. Да исцелит тебя Земля. Да укроет тебя Земля. Да сделает тебя Земля своим.

Габорн ощутил, как связь родилась и стала набирать силу.

— Благодарю вас, ваше величество, — сказала Молли. Глаза девушки еще блестели от слез. Она повернулась в сторону замка Гровермана, готовая идти домой пешком две сотни миль.

Но едва она сделала первый шаг, Габорну стало страшно; Земля предупредила его о том, что девушке грозит опасность. Если она пойдет на юг, она погибнет. Что именно случится в пути — нападут ли разбойники, или она заболеет, или же ей выпадет какой-то другой еще более ужасный жребий, он не знал. Но предчувствие было таким же сильным, как в день гибели его отца.

«Молли, — подумал Габорн, — на этом пути вас ждет смерть. Повернись и иди в замок Сильварреста».

Она остановилась, повернула к нему вопрошающие голубые глаза. Мгновение поколебалась, потом развернулась и побежала на север к замку Сильварреста так, как будто за ней гнался опустошитель.

Глаза Габорна наполнились слезами признательности.

— Умница, — прошептал он. Он боялся, что она не услышит предупреждения или последует ему не сразу.

Хроно, сидевший на своем белом муле, перевел взгляд с Габорна на девушку.

— Это вы развернули ее?

— Да. — Вы почувствовали, что южное направление опасно?

— Да, — снова ответил Габорн, не желая признаваться в своих страхах. — Во всяком случае, для нее. И, повернувшись к Биннесману, сказал:

— Не знаю, сумею ли я защитить его. Я не хотел, чтобы так вышло.

— У Короля Земли тяжелая ноша, — сказал Биннесман. — После битвы в Кэр Фаэле на теле Эрдена Геборена, говорят, не было ни одной раны. Может быть, он умер от того, что у него разорвалось сердце.

— Ты меня утешил, — язвительно сказал Габорн. — Я хочу спасти этого ребенка, но не знаю, лучше ли для него то, что я его избрал.

— Может быть, не стоит придавать этому такое значение, — сказал Биннесман, словно допуская мысль, что даже самые тяжкие усилия его не помогут спасти человечество.

— Нет, я обязан верить, что это важно, — воспротивился Габорн. — Обязан верить в то, что этот ребенок стоит борьбы. Но как спасти всех?

— Спасти все человечество? — сказал Биннесман. — Это невозможно.

— Тогда мне нужно понять, как спасти большинство, — Габорн оглянулся на Хроно, летописца, который следовал за ним с детства.

Одетый в скромное коричневое платье ученого, тощий, как скелет, тот смотрел на него немигающими глазами. Но когда Габорн взглянул в его сторону, Хроно виновато отвел глаза.

Предчувствие, которое испытывал Габорн, вселяло в него беспокойство, и он знал, что Хроно, если бы захотел, мог бы помочь.

Но Хроно, отказавшийся от имени и от себя ради служения Властителям Времени, не хотел говорить.

Те, кто посвятил себя Властителям Времени, не имели права вмешиваться в события, однако Габорну приходилось слышать рассказы о Хроно, которые отказывались от обета.

Габорн знал, что далеко на севере, в монастыре за Орвинном, на островах живет второй Хроно — тот, с чьим разумом слит разум Хроно Габорна. Они жили единым разумом — что было великим искусством, которое редко практиковалось вне монастыря, ибо это приводило к безумию.

Хроно Габорна был «Свидетелем», Властители Времени поручили ему наблюдать за Габорном и записывать его слова и поступки. Спутник, «писец», он был летописец, который заносил все события жизни Габорна в книгу, которую можно будет прочесть только после его смерти.

Монастырские писцы жили бок о бок и, конечно, делились друг с другом сведениями. Они знали все, что происходит у Властителей Рун.

Потому Габорн был уверен в том, что и его Хроно известно многое, но делиться этим он не желает.

Биннесман перехватил взгляд, которым Габорн одарил Хроно, и сказал вслух:

— Если бы мне пришлось отбирать семена для нового сада, уж не знаю, старался бы я сохранить их побольше или оставил только самые лучшие.

Глава 2

Случайные знакомые

Дом в деревушке Стожки, которая стояла посреди скучных, унылых равнин Мистаррии, казались похожи на гнилые полуразвалившиеся пни, но зато там был постоялый двор, а Роланда ничего больше не интересовало.

Он въехал в Хэйс после полуночи, когда спали даже собаки. Край неба на юго-западе полыхал огнем. Часом раньше Роланд повстречал одного из королевских дальновидцев, у которого было с полдюжины даров зрения, и тот сказал, что это извержение вулкана, но вулкан был слишком далеко, и в степи стояла тишина. Свет огня, отразившись от нависшего дыма и пепла, залил небо красноватым заревом. От ярких сполохов все вокруг приобрело неестественно четкие очертания.

Каменных домов в деревне было всего пять, да и те крытые соломой. Крылечко у постоялого двора было изрядно подрыто свиньями, которых держал хозяин. Роланд спешился, и два борова, тут же проснувшись, хрюкнули и затрусили к нему неспешной рысцой, крутя пятачками и понимающе подмигивая. Роланд заколотил в дубовую дверь, где на косяке висел прибитый к косяку символ Праздника Урожая — облезлая деревянная фигурка Короля Земли, в заново подкрашенном зеленом платье, с венком из дубовых листьев на голове. Вместо обломившегося посоха кто-то вложил в руку короля пурпурную веточку цветущего тимьяна.

Открывший дверь толстый хозяин в заляпанном переднике был грязный под стать своим свиньям. При одном взгляде на него Роланд тотчас решил уехать отсюда без завтрака. Но выспаться было нужно, и на ночлег он остался.

Комнаты были переполнены беженцами с севера, и Роланду досталось место в постели, где уже дрых здоровенный детина, от которого несло чесноком и пивом.

Но постель была все же лучше сырой земли, так что Роланд не стал спорить, оттеснил соседа к стене, отчего тот перестал храпеть, и попытался уснуть сам.

Попытка не удалась. Минуты через две здоровяк перевалился на бок и снова громко захрапел. Во сне он закинул на Роланда ногу и обнял. Рука у него была крепкая, словно у человека, который владел даром силы.

Роланд свирепо шепнул:

— Отвали, если не хочешь остаться без руки.

Здоровяк, борода у которого была до того густая, что в ней запросто могла бы спрятаться белка, приоткрыл глаза и при тусклых отсветах далекого огня, мелькавших в затянутом бычьим пузырем окне, увидел Роланда.

— О, прошу прощения, — извинился он. — Я подумал, жена.

Он отвернулся и немедленно захрапел.

У Роланда несколько отлегло от сердца. Не хватало еще в этой тесноте стать содомитом.

Роланд повернулся на бок, предоставив соседу согревать спиной спину, и вновь попытался заснуть. Но через час тот снова подкатился поближе и обнял Роланда. Роланд ткнул его в грудь острым локтем.

— Черт побери, женщина! — отодвигаясь, раздраженно проворчал здоровяк сквозь сон. — У тебя одни кости.

«Лучше спать на голых камнях в чистом поле», — пробормотал про себя Роланд.

И тут же его сморил глубокий сон.

Но спал он недолго и вскоре проснулся оттого, что опять оказался в кольце рук, огромных, как бревна, и сосед целовал его в лоб.

В окне стоял тусклый рассвет. Глаза у соседа были закрыты, дышал он глубоко и, похоже, крепко спал.

— Ну уж теперь ты меня извини, — сказал Роланд, взялся за его бороду и как следует дернул. Потом отпихнул от себя темноволосую голову. — Я ценю нежные чувства, но остерегись выказывать их мне. Прошу тебя.

Человек открыл налитые кровью глаза и тупо уставился на Роланда. Роланд подумал, что он сейчас, устыдившись, принесет свои извинения.

Но сосед неожиданно побледнел, и в глазах его мелькнул страх.

— Боринсон? — вскричал он, мгновенно придя в себя. Вжавшись в стену всеми тремястами фунтами своего веса, здоровяк съежился и задрожал, будто ожидая, что Роланд вот-вот его ударит. — Как ты здесь оказался?

Это был огромный черноволосый человек с густой проседью в бороде. Роланд никогда его не видел. «Я проспал двадцать один год», — подумал он.

— Мы знакомы? — спросил он в надежде, что тот наконец представится.

— Знакомы? Да ты едва не убил меня, хотя, должен признаться, я это заслужил. Я был последним ослом. Но потом я раскаялся, и теперь я осел только наполовину. Ты что, не узнаешь меня? Я барон Полл!

Роланд не встречался с ним никогда в жизни. «Он спутал меня с моим сыном, Иварианом Боринсоном, — понял Роланд, — с сыном, о котором я узнал только после пробуждения».

— Ах вот оно что, барон Полл! — весело сказал Роланд, ожидая, что сейчас тот поймет ошибку. Не может же быть, чтобы сын оказался так похож на него, с такой-то огненно-рыжей шевелюрой и белой кожей. Жена у Роланда была довольно смуглая. — Рад тебя видеть.

— И я рад, что ты рад. Как тебя понимать, прошлое забыто? Ты простил… кражу кошелька? Ты можешь это забыть?

— Что до меня, то уже забыл, да так, будто мы никогда и не встречались, — сказал Роланд. Слова его только озадачили барона.

— Слишком уж ты стал великодушен… После той трепки, которую я тебе задал… Ты ведь наверняка потому и пошел в солдаты. Значит, можно сказать, ты у меня в долгу. Верно?

— Трепки… — отозвался Роланд, удивляясь, что собеседник все еще не заметил ошибки. О сыне он не знал ничего, кроме того, что тот стал Капитаном Королевской Стражи. — Пустяки. Ведь я же выдал тебе не меньше, чем получил, верно?

Барон Полл посмотрел на Роланда, как на сумасшедшего. И гадать было нечего — сын явно получил больше.

— Ладно… — с подозрением сказал Полл. — Я рад, что мы помирились. Но… как тебя занесло на юг? Я думал, ты на севере в Гередоне.

— Король Ордин погиб, — мрачно сказал Роланд. — Радж Ахтен напал на них в Лонгмоте. Наших погибло тысячи.

— А принц? — побледнев, спросил Полл.

— Насколько мне известно, с принцем все хорошо, — ответил Роланд.

— Насколько тебе известно? Но ведь ты же его телохранитель!

— Именно поэтому я и спешу к нему возвратиться, — сказал Роланд, поднимаясь с кровати. Он накинул на плечи свой новый дорожный плащ из медвежьей шкуры, натянул тяжелые ботинки.

Барон Полл молча переместился на край кровати и оглядел пол.

— А где твой топор? Где лук? Не хочешь же ты сказать, будто отправился в путь безоружный!

— Вот именно, хочу.

Роланд спешил уехать. Оружия он не купил и вообще узнал, что оно могло понадобиться, лишь прошлой ночью, когда стали встречаться беженцы с севера.

Барон Полл посмотрел на него, как на слабоумного.

— Ты хоть знаешь, что шесть дней назад пали Грейден, Феллс и Тал Дур? Два дня назад Радж Ахтен взял Тал Риммой, Горлан и Аравелл. Сейчас двести тысяч воинов Радж Ахтена двинулись на Каррис и, говорят, будут там завтра утром. А ты отправляешься в путь без оружия?

О том, что происходит, Роланд почти ничего не успел узнать. Читать он не умел, в картах не разбирался и никогда не отъезжал от Морского Подворья дальше, чем на десять миль, но даже ему было известно про Грейден и Феллс, неприступные крепости, охранявшие западные границы Мистаррии. А также про Тал Риммой и Аравелл на севере, и только о Тал Дуре он слышал впервые.

— Успею ли я добраться до Карриса раньше них? — спросил Роланд.

— У тебя быстрая лошадь? Роланд кивнул.

— У нее есть дары выносливости, силы и метаболизма.

Это была отличная лошадь, на каких ездили королевские гонцы. Ему здорово повезло после недели мытарств, когда он встретил торговца лошадьми и купил ее, истратив чуть не все деньги, скопленные за годы сна.

— Тогда ты мог бы легко проделать сегодня сто миль, — сказал барон Полл. — Но дороги, похоже, уже ненадежны. Убийцы Радж Ахтена рыщут везде и всюду.

— Да и Бог с ними, — сказал Роланд. Он верил в свою лошадку и думал уйти от любой погони. Он повернулся к выходу.

— Тебе нельзя так ехать, — сказал барон Полл. — Возьми у меня оружие и доспехи — у меня все есть, бери, что хочешь.

Он кивнул головой в угол комнаты. Там возле стены стояли нагрудник барона, огромный топор, меч высотой чуть не в человеческий рост и еще один, короткий.

Нагрудник был раза в два шире Роланда, а меч он вряд ли поднял бы и двумя руками. В прежние годы Роланд был мясником. Топор барона весил фунтов сорок, то есть не больше того секача, которым Роланд когда-то рубил говядину, но для драки такая тяжесть не годилась. Другое дело короткий меч. Он был не намного тяжелее, чем обычный большой нож. Однако Роланд не мог принять такой подарок обманом.

— Барон Полл, — виноватым голосом сказал он, — прости, но ты ошибся. Мое имя Роланд Боринсон. Капитан Королевской Стражи не я. Ты принял меня за моего сына.

— Что? — фыркнул барон Полл. — Боринсон, которого я знаю — незаконнорожденный, у него нет отца. Это всем известно. Его всю жизнь за это дразнили!