Хайме гордо посмотрел на Маноло, и тот выплюнул травинку, которую жевал. Всю фиесту и после неё он боялся, что в любой момент кто-нибудь напомнит ему о том, что он мечтал бы забыть, но не мог.

— Мой ненормальный братец собирается стать вторым Бельмонте[8]. Знаешь, он читал мне про него, какой он был тощий да весь какой-то перекошенный и голодный и как он по ночам переплывал Гвадалквивир, чтобы сражаться с быками на пастбищах. Стоял там голый в лунном свете, уродец, и чувствовал себя богом. Хуан говорит, с ним всё точно так же.

Течение едва шевелило лески. Рыба не клевала. Маноло стал жевать вторую травинку, надеясь, что Хайме перестанет рассказывать про брата.

— Боюсь я за него, — сказал Хайме со вздохом. — Глупо, конечно, — сделать-то я ничего не могу, не запрещать же мне ему шляться по пастбищам. Но ты же знаешь, там злые сторожа, у них приказ стрелять в любого. Они и спрашивать не будут, просто выпалят и все. Хуже нет, если брата застрелят, прежде чем он хоть раз при всех одолеет быка. Хоть бы он меня с собой брал, что ли! Я бы посторожил тогда.

— А ты его просил?

— Ещё бы! Сколько раз!

— А отец ему запретить не может?

— Нет. Я думаю, он и не стал бы. Он и сам так делал, когда был мальчишкой, так что знает, скорее всего.

— Я и не знал, что твой папа был матадором.

— Был.

Видимо, Хайме не хотелось продолжать. Маноло знал о сеньоре Гарсия только то, о чем судачили в городе. Он-де терпеть никого не может и почти не выходит из дома. Мать работает на фабрике по упаковке оливок, она-то и содержит семью. И всё. Маноло не знал, почему отец его друга ненавидит людей и почему не работает. Хайме он не спрашивал, домой тот его никогда не звал, а с Хуаном, который хотел стать матадором, он и не разговаривал никогда. Они встречались пару раз, но только кивали друг другу.

— Почему сторожа стреляют в мальчишек, которые хотят поиграть на пастбище с быками? — спросил он у Хайме. Почему-то ему вдруг захотелось узнать побольше об этой запретной забаве.

— Если с быком уже сражались, он скорее кинется на человека, чем на тряпку. А ещё скотовладельцы вроде бы должны клясться, когда продают быков для корриды, что с ними никогда не сражался пеший.

— Очень трудно, наверное, играть с быком ночью в открытом поле, — сказал Маноло, подёргивая удочку. На самом деле он хотел спросить, боится ли этого Хуан.

— Трудно, конечно. Сперва надо отогнать быка от стада, чтобы он вообще бросился на тряпку. В стаде быки просто стоят. Они вроде как ручные, пока вместе. Но как отделишь — звереют и бодаются.

— Твой брат правда хочет стать матадором ?

— Да он больше ничего не хочет! Только об этом говорит и мечтает только об этом.

Хайме никогда не говорил с Маноло о будущем, которое приготовил ему город. Он чувствовал, что Хайме прекрасно помнит о наступающей тьенте. Он был уверен, что со времени его встречи с графом весь город знает, что она будет на следующий год, что для него выбрали быка. Маноло был благодарен другу за молчание. Иногда ему самому хотелось поговорить, но он знал, что в своих страхах признаться не сможет.

В эту ночь он не спал, думая о будущем, а ещё о Хуане, в темноте, окружённом быками, о сторожах, которые ищут его, чтобы застрелить. Вот бы только ему самому хватало храбрости на что-нибудь подобное! Вот бы быть там с Хуаном и тренировать выпады. Но он не был Бельмонте, братом Хайме тоже не был, да и просто не был храбрым, как любой мальчишка, который хочет стать матадором.

Он лежал и плакал в подушку от стыда за собственную трусость. Он долго плакал, а когда больше не смог, решил попросить Хуана в следующий раз взять его с собой на пастбище. Он должен был знать, хватит ли у него храбрости встать перед быком, и знать это до начала тьенты. Он больше не мог жить, не представляя, сумеет ли перебороть страх. Надо попытаться. Неважно, чем все закончится, но хотя бы спать он после этого сможет. Он узнает.

Приняв такое решение, он встал, взял плащ и принялся проделывать вероники, лучше чем когда-либо в жизни, так, как даже не мечтал их делать. Когда солнце взошло и осветило комнату, он всё ещё продолжал, наслаждаясь собственным искусством, ощущая в себе неведомую силу и уверенность.

Глава 8

Было воскресенье. Маноло пошел на Мессу один, а после церкви отправился к Хайме домой. Пришлось спрашивать дорогу, и люди, как всегда, узнавали его. Семья Гарсия жила в самой бедной части Арканхело, в покосившемся домике, навалившемся на соседний. Новость о приходе Маноло опередила его самого, и Хайме уже ждал на пороге.

— Маноло! Ты по делу пришел?

— Твой брат дома?

— Зачем он тебе?

— Извини, не скажу. Можно мне с ним поговорить?

— Ну заходи. Он дома, вот только папа тоже дома, а он тебя не любит.

— Почему? Я и не видел его никогда.

— Ты сын Хуана Оливара.

— И что?

Не успел Хайме ответить, как на пороге появился его отец. Он был довольно маленького роста, ему явно не мешало бы подстричься, а особенно побриться. Глазки у него были маленькие, но очень блестящие.

— Вот это да! — насмешливо протянул он. — Великий сын великого отца! Чем же мы обязаны чести такого посещения?

— Сеньор Гарсия, — сказал Маноло, слегка наклонив голову.

— О большем счастье и мечтать нельзя, — воскликнул тот, всплескивая руками в притворной радости. — Входите же, входите, великий сын великого отца.

— Он издевается? — шёпотом спросил Маноло, которому было очень не по себе от того, что взрослый так себя ведёт.

— Просто немного ревнует, — прошептал в ответ Хайме.

— Великий сын великого Хуана Оливара, не соизволите ли присесть? — хозяин кивнул на деревянный стул посреди почти пустой комнаты.

— Нет, спасибо. Я только зашёл к вашему сыну Хуану.

— Зачем это тебе понадобился мой бестолковый сын?

— У меня к нему личное дело; можно с ним поговорить прямо сейчас?

— Он всё ещё спит. В Севилью мотался. С быками играл на чьём-то пастбище, — Гарсия горько усмехнулся, — и вроде немного задело его. Что ж делать, Хуана на тьенты не приглашают. Но хватит о нём! Ты в точности похож на своего отца в твои годы. Тоже собираешься быть величайшим испанским тореро ?

Маноло не нравилось, что над ним смеются, но как отвечать, он не знал.

— Папа, пусти его к Хуану, — попросил Хайме.

— Не сейчас! Сперва мы немного поговорим, — ответил тот, оборачиваясь к Маноло и снова кивая на стул. — Сядь, я кое-что тебе расскажу.

Маноло послушался, в основном чтобы успокоить собеседника. Ему было жутко. Если бы не Хайме, он убежал бы.

— Ты ведь не знал, что мы были знакомы с твоим отцом? — Гарсия ухмыльнулся, а Маноло покачал головой. — Я видел, как он убил первого быка на знаменитой тьенте графа де ла Каса. Никто меня не приглашал посмотреть на юное дарование. Я сам туда пробрался, — тут он снова ухмыльнулся, — и спрятался на дереве. Так и сидел, — он ткнул пальцем в потолок, — на ветке, как птица какая-нибудь.

— Зачем ты ему это рассказываешь? — тихо спросил Хайме.

— Пожалуйста, продолжайте, — подал голос Маноло. Ему хотелось знать, как этот человек был связан с его отцом.

— Вот видишь, Хайме, твоему приятелю интересно, — сказал тот, вновь ухмыляясь. — Там я, значит, и сидел, вроде птицы, а папочка твой сражался со своим первым быком. Он в жизни не хотел стать тореро, или, скажем, никто кроме той цыганки, которая нагадала ему столько славы, не подумал бы, что он хочет сражаться с быками. А вот я, который там на дереве сидел, уже с дюжиной быков на пастбищах поиграл, и на арены прыгал, и в тюрьму попадал за это. Но меня никто не позвал, хоть я обе руки бы отдал, с ногами вместе, чтоб только быть там, где твой отец, — на арене, с собственным быком, и творить историю.

Потом у нас с ним всё по-разному сложилось. Я всегда пытался — и не добился ничего; а он вроде ничего не делал — и стал первым во всей Испании. С быками-то я сражался, как же! Обычно с теми, с кем уже сразились пару раз, — это которые только на людей бросаются, потому что их уже с толку сбили мальчишки вроде меня или моего сына Хуана. За это самоубийство мне сроду не платили, но я надеялся, дурак, что чем больше ран я соберу, тем скорее меня кто-то заметит и возьмёт на настоящую арену.

Он снова рассмеялся, и Маноло в смущении опустил глаза.

— Вот так вот оно и шло. У меня восемнадцать ран, одна аж от колена по бедру и дальше на спину. Это меня так покалечило через две недели после другого случая, когда рог угодил почти что в правый глаз, — он наклонился к Маноло и показал на глаз. — Он слепой, но со стороны незаметно. В общем, встретились мы с твоим папочкой опять. Он тогда уже очень знаменитым тореро был. После тех двух ранений я решил попроситься к нему в бандерильеры. У него как раз одного бык убил, так что новый был нужен. Пошёл, значит, я к нему наниматься. Он меня взял. Почти что целый месяц я с ним проработал. А потом, — продолжил он с ещё более горькой усмешкой, — он меня выгнал. Потому что я правым глазом чего-то там не заметил. И твой папаша решил, что я пьян и не могу как следует работать.

— Но он же не знал! — торопливо сказал Маноло. — Он понятия не имел, что у вас что-то с глазом!

— Правильно, не знал. И никто про это не знал. Иначе он и нанимать меня не стал бы. В общем, выгнали меня, и деваться мне было некуда, — я ведь только и разбирался, что в быках, а кому нужен полуслепой бандерильеро? А сейчас мой Хуан ни о чём, кроме быков, и слышать не хочет. Но разве он станет матадором? Да никогда! В жизни ему матадором не стать. И если б я даже мог, пальцем для него не пошевелил бы. А знаешь, почему? Потому что все против нас. Мы, Гарсии, невезучие. И цыганки никакой не надо, как и тебе не надо предсказывать, что ты везучим родился и что станешь матадором.

Он встал. «У него не только тело, но и дух покалечен…» — подумал Маноло, и ему стало жалко его. Слишком беспомощно свисали его руки, слишком неустойчивыми казались ноги. Калекой он не был, но двигался, как калека.

— Сын Хуана Оливара, а не Мигеля Гарсии станет матадором! — закричал он. Горечь уродовала его лицо. — И что же ты знаешь, великий сын великого отца, о нашей великой корриде ?

Он стоял над Маноло, ожидая ответа, и впервые тот ощутил на себе груз вины. «Я ведь в чём-то отвечаю за его разбитые мечты!» — подумал он. Но он и сам не знал, что это может быть за ответственность.

— Я слышал, — сказал сеньор Гарсия, на этот раз спокойно, смягчённый его молчанием и тем, как он опустил глаза, — что граф выбрал для тебя быка, и что ты с ним сразишься следующей весной.

— Да.

— Всё будет точно как с твоим отцом. Великий Кастильо небось тоже приедет?

— Вряд ли.

— Обязательно приедет.

— Однажды Кастильо папу видел, на маленькой арене, — быстро перебил Хайме, боясь, видимо, что отец его остановит, — и написал, что он прекрасно закалывает быков. Как там точно было, папа?

— Не помню, — мрачно ответил тот. — Ты хочешь быть тореро, как твой отец? — он внимательно смотрел на Маноло.

— Не знаю, — ответил несчастный Маноло.

— Ах вот как, не знаешь? Ты даже не любишь корриду той особенной испанской любовью, которая вроде отравы, которая проникает в кровь и калечит самых сильных мужчин? Ты не знаешь, что такое просыпаться утром с одной только мыслью — сразиться с быком, встать лицом к лицу со зверем, несущим смерть на рогах? Ты не знаешь, как забывают о семье, о здоровье и даже о Боге? Я встретил как-то парнишку, который убил женщину. И знаешь, почему? Чтобы получить возможность сразиться с быком. Её муж, который всё устроил, оказался дешёвкой и подсунул мальчишке быка, с которым уже кто-то дрался. Так что он тоже погиб, — но думаю, ему было всё равно. Пойми, никто другой не подпустил бы его к быку. Раз ты не знаешь, что может сделать с человеком любовь к корриде, к чему она принуждает, ты и правда везучий парень.

— Да люблю я корриду ! — крикнул Маноло.

— Но ты же только что сказал, что не знаешь, хочешь ли быть матадором. Эй, Хайме, он ведь так и сказал?

— Папа, оставь его в покое.

Маноло хотел убежать, но вдруг у него возникла мысль. Он может чем-то помочь этому человеку, хоть немного возместить ему то, что у него было, а у Гарсии нет.

— Сеньор Гарсия! Я как раз из-за любви к корриде и хочу поговорить с вашим Хуаном.

— Ну?

— Я хотел, — продолжал Маноло с улыбкой, — позвать его пойти со мной на тьенту. — Он не врал. Пришёл он не для того, чтобы позвать Хуана, но теперь-то он позаботится о том, чтобы ему позволили прийти. Он был уверен, что граф против не будет.

Гарсия с сомнением посмотрел на него.

— Я попрошу графа, чтобы ему разрешили, — добавил Маноло. — И ещё попрошу, чтобы Хуану дали сделать несколько выпадов.

Бывший матадор протянул к Маноло дрожащую руку.

— Ты что, правда это сделаешь? — переспросил он, стараясь скрыть слезы. — Ты такое сделаешь… для моего сына?

— Маноло, как же здорово! — воскликнул Хайме.

— Ему только надо, — на этот раз совсем тихо сказал отец, — ему только и надо, что разок себя показать. Чтобы увидел кто. Я знаю, он будет молодцом. Точно знаю.

— Можно я сейчас зайду к Хуану? — попросил Маноло. Он дал себе слово, что не просто позовёт Хуана Гарсию на тьенту, а будет настаивать, пока тот не согласится.

Хайме отвёл его в комнату брата. Когда они вошли, Хуан всё ещё спал. На его правой щеке и под глазом чернел большой синяк.

— Бык сильно ударил его вчера, — сказал Хайме, стаскивая с брата одеяло. — Хуан, проснись!

Тот открыл глаза.

— Сильно болит? — спросил Маноло. — Глаз тебе не повредило?

Хуан поморгал, откинул волосы и улыбнулся гостю.

— Ясное дело, всё в порядке. Уж я не ослепну, как старик мой. А что ты здесь делаешь?

— Он хочет попросить графа, чтоб ты пришел на тьенту.

Хуан сел на кровати.

— Ты не шутишь?

— Я постараюсь достать тебе приглашение, — теперь Маноло был уже уверен в успехе. — Обещаю, что ты там будешь!

— А знаешь, — сказал, улыбаясь, Хуан, — я ведь собирался пробраться на то самое дерево и смотреть оттуда.

— Я с тобой ещё кое о чем хочу поговорить, — добавил Маноло. — Только Хайме, можно мы сами…

— Ну раз ты мне не доверяешь…

— Да нет же, просто дело такое… — улыбнулся Маноло.

— Хорошо, секретничайте на здоровье, — Хайме притворился обиженным.

Как только он вышел из комнаты, Хуан выжидательно посмотрел на своего гостя.

— Я думал… То есть, я хотел… — забормотал Маноло.

— Может, ты хочешь, чтобы я поучил тебя делать выпады?