— Не… не хочу я прыгать, — ухитрился сказать Маноло, не дойдя до телеги.

— Почему? — удивился Хайме. — Почему ты не хочешь прыгать?

Тут-то и появился хозяин телеги. Он и мальчишки заметили друг друга одновременно.

— Убирайтесь! — закричал погонщик, кидаясь к ним с кнутом в руке.

Но мальчики уже бросились врассыпную. Они неслись по дороге, смеясь и крича. Убежали все, кроме Маноло.

— Убийцы! Разбойники! — вопил погонщик, потрясая кнутом вслед исчезавшим.

Маноло почти не обращал на него внимания.

Если бы погонщик не вернулся, думал он, его друзья, конечно, заметили бы то, что знал теперь он сам: он испугался, он трус.

— Вы мне сено раскидали! — продолжал погонщик. Маноло чуть не подпрыгнул и наконец-то обернулся к кричавшему человеку. — Вы, мальчишки, мне всё сено по дороге раскидали! И мула моего напугали!

— Я сложу ваше сено обратно, — предложил Маноло, чувствуя себя более скверно, чем когда-либо в жизни.

— Убирайся, пока я кнутом по тебе не прошёлся! — закричал погонщик, наклоняясь и подбирая рассыпанное сено.

Маноло хотелось, чтоб его выпороли. Он заслуживал порки за то, что испугался.

— Пожалуйста, разрешите мне помочь! — настаивал он.

— Ну ладно, помогай уж, — нехотя согласился погонщик.

Подбирая сено и укладывая его на воз, Маноло подумал, что верхушка вовсе не такая уж высокая. Но даже будь она так высоко, как ему казалось, он, сын храбрейшего из мужчин, не имел права испугаться.

Потом, медленно идя домой, он пытался вспомнить, когда ещё он, сам того не понимая, боялся и показывал это. Например, прошлым летом. Все, кого он знал, плавали или хотя бы учились плавать. Кроме него. Он не учился, потому что боялся. Он притворялся, что просто не хочет купаться. На самом-то деле он смотрел, как другие плещутся, смеются и ныряют, и завидовал им; но сам так и не попытался научиться плавать. Теперь он знал, он был твердо уверен — это потому, что он трус.

Ещё была история с велосипедом. Наверное, только он один во всей школе не умел ездить на велосипеде. Правда, своего велосипеда у него не было. Но многие владельцы велосипедов охотно одалживали их приятелям. А ему никогда даже не хотелось попробовать. Это тоже показывало, что он трус.

«Как же я жил столько лет, — недоумевал Маноло, — не зная, что я — величайший трус на земле? Это я-то, сын храбрейшего из мужчин?» От этого осознания его затошнило.

Получалось, что боялся он всегда. Всю жизнь, постоянно, всего на свете. Но что же делать теперь, когда он знает? Надо будет приспособиться это скрывать, пока… пока он не научится быть храбрым. Он знал, что научиться придётся и что начать надо немедленно.

В тот же миг, когда он принял решение, случилось второе происшествие. Маноло как раз переходил площадь, и неожиданно огромная чёрная масса устремилась прямо на него, почти сбив его на всей своей рычащей скорости. Он отпрыгнул от машины и опрокинулся в канаву.

Было четыре часа пополудни, и площадь была та самая, со статуей его отца посередине.

Мужчины, которые обычно целыми днями сидели за столиками перед кафе, были там, как и всегда. Упав, он услышал их смех.

— Маноло! Стой крепко, мальчик!

— Никогда не отпрыгивай назад! Никогда, слышишь?

— Удерживай позицию!

— Как твой отец! Он в жизни назад не отпрыгивал.

— Как не стыдно! Пообещай никогда так больше не делать.

Он встал, мечтая убежать и спрятаться навсегда. Но они заставили его сесть рядом с ними. Они угостили его мороженым и всё говорили с ним и говорили.

Их было шестеро, для каждого главным содержанием жизни была коррида, и все следили когда-то за историей его отца. Шестеро мужчин в чёрных костюмах и белых рубашках, они были очень похожи, похоже думали и похоже говорили. Шестеро мужчин, знавших всё о корриде и о Хуане Оливаре. Шестеро мужчин, часть целого города, ожидающего от сына Хуана Оливара, что он вернёт Арканхело былую славу.

Хотя он знал их, сколько себя помнил, Маноло не отличал одного от другого. Он знал, что зовут их по-разному, что лица у них не совсем одинаковые и что живут они не вместе. Но видел он их вместе всегда — они говорили, сидели, пили, курили, прогуливались и ждали. Все шестеро. Шестеро, видевшие его испуганным; шестеро, которым сейчас было неудобно, потому что они видели, как он отступил.

— Мы слишком надолго оставили тебя одного, Маноло, — сказал один из них.

— Давно пора, чтоб ты сам увидел, как надо поступать, если что-то бежит на тебя.

— Давно пора тебе увидеть первую корриду.

— Посидишь с нами у заграждения, это и будет твой первый урок.

— Сегодня!

Глава 3

До начала корриды оставалось полчаса. За это время шестеро мужчин отчаянно пытались рассказать Маноло всё, что они знали о бое быков. Но чтобы пересказать то, что они знали, потребовался бы не один день.

— Евангелистов было четверо, — сказал один из них. — Но чтобы записать всё, что надо знать о бое быков, хватило одного человека.

— Ты должен прочитать пятитомный труд Альфонсо Кастильо «О быках и мужчинах, с ними сражавшихся».

— Мальчик чересчур мал, чтобы читать Кастильо.

— Я много читаю, — робко вставил Маноло, не желая, чтобы его сочли чересчур маленьким.

— Пока просто слушай нас. Слушай и учись.

— В древние времена, особенно на Крите, разводили сильных и храбрых быков. Известно, что с такими быками стравливали львов. Позже человек стал меряться ловкостью с бычьей силой. Но в античную эпоху не было ни таких свирепых, ни таких больших быков, как испанские.

— Вначале, сотни лет назад, когда в Испании начал развиваться бой быков, это было развлечение только для дворянства. В результате тщательного отбора в быках развилась та необычайная храбрость, которой совершенно нет у других бычьих пород — только у тех, что происходят с нашего полуострова. Их отбирали за отвагу, а выбраковывали за миролюбивый нрав и трусость. Сейчас боевой и ручной быки схожи не больше, чем волк и комнатная собачка.

— После мы расскажем тебе, как различаются быки. У каждого есть свои особые свойства. Когда-нибудь, увидев входящего на арену быка, ты сможешь сказать или хотя бы догадаться, как он будет вести себя на протяжении битвы.

— Это займет время, но ты научишься.

— Ты научишься определять, чем быки отличаются и как надо обходиться с каждым, не только по правилам корриды, но и учитывая слабые и сильные стороны быка.

«Знал ли это мой отец?» — задумался Маноло. Знал ли его отец всё, чему он только должен научиться? Как будто прочитав его мысли, один из мужчин сказал:

— Когда твоему отцу было столько, сколько тебе сейчас, граф де ла Каса уже многому его научил. А чему он не научился от графа, его учил сам Альфонсо Кастильо.

— Вот бы Кастильо приехал в Арканхело и поговорил с мальчиком!

— Он не приедет. Он не ходит на корриды и ни с кем не говорит о быках. С самой смерти Хуана Оливара.

— Мы бы могли ему написать.

— Он не ответит.

— Мы теряем время. Мальчик всё ещё ничего не знает, он войдёт на бычью арену как турист.

— Будет жалеть зверя и вздрагивать при виде пикадора.

Они засмеялись, но потом посерьёзнели опять.

— Когда-то fiesta brava[2] была дуэлью человека и зверя. Сейчас это неравный бой. Во-первых, быки гораздо мельче.

— Во-вторых, им часто подпиливают рога.

— Этого мальчику рассказывать не надо. Его быкам рогов не обточат.

— Что значит подпиливать рога? — спросил Маноло.

— Это преступление, на которое идут некоторые трусливые матадоры. Они заставляют служителей ганадерий укорачивать быкам рога, так что когда тот целится, то бьёт мимо. Храбрый бык сражается с другими быками на пастбище до того, как его пригонят на арену. Он умеет использовать рога, как боксёр — кулаки. Он целится и оценивает цель по длине своего оружия. А если оружие укоротить, он промажет точно на отнятую длину.

— Он всё ещё может боднуть тореро, но это будет куда менее опасно, чем если бы рога оставались нетронутыми.

— А заметно, когда рога подпилены? — спросил, передёрнувшись, Маноло.

— Туристы не замечают. Надо быть туристом, чтобы такого не заметить.

— Но тогда, — перебил Маноло, — что бывает матадорам, которые так делают?

— Штраф платят. Но те трусы, что дерутся с подпиленными быками, обычно прекрасно могут позволить себе эту трату.

— Довольно об этом. Как я говорил, сегодня в корриде меньше дуэли и больше искусства. У быка всё ещё есть сила, смелость и рога в качестве оружия. Человеку сила не нужна, но нужно немало храбрости, умение и изящество. Он подставляет тело под удар животного в тысячу фунтов весом и должен знать, как направить этот удар мимо своего тела. А в момент истины, когда он должен убить, он стоит один, открыв грудь рогам. И если эти рога дернутся вверх в этот самый миг — они вгонят в него смерть. Потому что рана в грудь почти всегда смертельна.

— Если он убивает честно, без обмана, то рискует, что удар придётся именно в грудь.

— Но некоторые обманывают. Когда так бывает, это видят все; даже туристам видно, что происходит обман.

— Не жди равной битвы. Бык должен умереть. Только иногда, очень редко, бык остаётся в живых. Если он вышел на арену и остался жить, причина может быть одна из двух: или он слишком труслив и, обесчещенный, встретит смерть вне арены, или же — так храбр, что и тореро, и зрители хотят сохранить эту необычайную храбрость в его потомках.

— Человек может жить и умереть по тем же причинам. Если он храбр — он, возможно, умрёт; если же он трус — то, может, и будет жить, но это жизнь в позоре. Или он может быть только ранен, как из-за храбрости своей, так и из-за ее недостатка.

— Ты должен помнить, что одной смелости мало. Тореро должен знать и понимать противостоящее ему животное. Каждое животное.

— Учиться придётся много, Маноло, но изучать ты будешь благороднейшее из всех животных. Нет прекраснее зрелища в животном царстве, чем взрослый бык в действии. По храбрости, гордости, величию и силе он не сравнится ни с кем другим.

Насколько видел Маноло, шестеро мужчин куда больше интересовались быками, чем людьми, которые сражались с ними. Что же до остального, у него кружилась голова от множества новых сведений. Голоса мужчин, казалось, сливались в один всё более настойчивый голос.

— Те, кто любит корриду, делятся на три группы. Есть туристы, которые не знают ничего или почти ничего. Это не обязательно иностранцы, они могут быть и испанцами, которые попадают на корриду раз или два в жизни. Ещё есть тореристы. Им интересен только тореро. Некоторые любят тех, кто красиво смотрится в костюме света; некоторые — тех, кто проделывает красивые и бессмысленные фасонные выпады, не выказывая ни умения, ни храбрости. И наконец, есть тористы, такие, как мы, — те, кто любит быков. Мы ценим только чистое искусство — способности быка и то, как его действия отражаются на умении тореро. С тех пор, как умер твой отец, нам почти не на что смотреть. Умирает коррида. Кто-то должен её воскресить.

Шесть пар глаз уставились на Маноло. Он почувствовал, что в каждой паре светилась та же надежда: что он, Маноло Оливар, однажды вернёт корриде искусство своего отца, — и опустил глаза в смятении и страхе, потому что чувствовал, что их надежды никогда не воплотятся в жизнь.

Глава 4

Когда они вошли, было пять часов дня и светило яркое солнце. Первое, что увидел Маноло, была не толпа, а большой песчаный круг, наполовину освещённый, наполовину тёмный. Пустой и тихий. Потом он увидел людей. Толпа была многоцветной и шумной. Люди ждали. «От них никуда не уйти, — подумал Маноло, — кроме как на спокойный и ровный песок». Ещё до того, как сесть, он уверился, что если отец когда-нибудь и боялся, то не сражения с быком, а этого кольца ждущих людей.

Маноло сел в окружении шестерых мужчин, гак что их было по двое с каждой стороны, а ещё двое позади. Он почувствовал, что в животе у него что-то сжимается, а горло пересыхает, и понадеялся, что на этот раз не боится, а просто волнуется. Он внимательно слушал мужчин, объяснявших ему, что именно он сейчас увидит, и надеялся, что они не узнают, насколько немыслимо для него, Маноло Оливара, стать хоть немного таким, как отец. По крайней мере, он надеялся, что они не узнают об этом прямо сейчас.

— Не вздумай жалеть быка.

— Он будет сражаться за свою жизнь и умрёт: в битве. Если бы ему дали выбор, он выбрал бы именно такую смерть: в страстном сражении, а не на какой-нибудь несчастной бойне, где он не сможет защищаться.

— И лошадей не жалей. Это неизбежное и уродливое зло.

— Бык должен боднуть что-то твёрдое, иначе не бросится на мулету. И еще он должен устать и опустить голову. Для этого и нужны лошадь с пикадором.

— Но помни: важнее всего бык. Следи за каждым его движением. Он — оркестр; тореро — только дирижер.

— Человек должен удерживать позицию. Ему нельзя убегать, как ты убежал от машины.

— Человеку отведены три задачи. Во-первых, управлять быком, овладевать его вниманием. Во-вторых, иметь чувство времени и ритма, завлекать быка плащом прямо перед самыми рогами, не давая ему до него дотянуться. В-третьих же, он должен удерживать позицию, не позволять себе отступить перед быком ни на шаг.

— Если всего этого не соблюдать, толку не будет.

— Бык атакует инстинктивно. Он бросается на плащ или мулету не из-за их цвета, а из-за движения. Человек должен так направлять ткань, чтобы быку хотелось снова и снова на неё бросаться.

Маноло услышал трубу, а потом — как заиграли пасодобль. Когда ему велели смотреть вперёд, всё началось. Толпа затихла, и только музыка играла, когда на арене появились люди и лошади. Сперва верховой.

— Альгвасил. Это представитель судьи на арене. Он подаст сигнал открыть ворота, через которые вбегает бык.

Потом вышли трое тореро, в плащах, — не тех, которыми работают с быком, а декоративных, тонких, — перекинутых через левое плечо и плотно обёрнутых вокруг талии.

Левую руку каждый их них приложил к груди, а правая свисала свободно.

— Старший, — не по возрасту, а по матадорскому опыту, — всегда идет справа. Младший — посередине.

— Все они прошли альтернативу, все — полноправные матадоры ; потому что коррида будет со взрослыми быками.

— Каждый сразится с двумя животными.

— Разве что быки решат иначе.

У матадоров был очень серьёзный вид. На мгновенье Маноло понадеялся, что они боятся. Но на их лицах не было страха, только какая-то серьёзная печаль.

— За каждым тореро идут его бандерильеро, а сзади — пикадоры.