– Не очень ухватываю смысл метафоры, но меня очень бы обрадовал твой приезд сюда, пока ты еще свободна.

– А ты сюда?

– А я пока никуда не могу…

Разговор получился сумбурный, хотелось расспросить и рассказать сразу обо всем. Я поняла лишь, что с женой у него какие-то осложнения, о которых он не мог сообщить в телефонном разговоре. О детях мы не упоминали, дети уже стали самостоятельными, сами о себе заботились. Вспомнив о детях, я вдруг осознала, что мы с ним – уходящее поколение, так сказать, старая перечница и старый хрыч, о чем не преминула ему сообщить. Оба посмеялись. Гжегож упорно возвращался к моей поездке во Францию, я еще сомневалась, много было срочной работы, но в глубине души поняла – обязательно поеду, не посчитаюсь ни с какими препятствиями.

И, как всегда, мне было понятно каждое его слово, да что там слово – понимала его с полуслова, по телефонным проводам, связывающим нас, порхали некие флюиды… Хотя о каких это проводах я говорю? Ведь существовала уже спутниковая связь. Ну все равно, флюиды порхали в космосе и возвращались к нам, тоже неплохо.

И мы стали общаться по телефону. Разговаривали каждый день за исключением уик-эндов. Ясное дело, из-за этой его холерной жены!

Во время одного из разговоров я деликатно намекнула:

– Когда-то у тебя была вредная секретарша…

– Ее уже давно нет. У меня нормальная контора и нормальный персонал. А вот у тебя, разреши заметить, ненормированный рабочий день и зависишь ты только от самой себя. Я работаю в коллективе, ты индивидуально. Так что мне не вырваться, не говоря уже и о других уважительных причинах, а вот ты давай-ка приезжай. Хотелось бы мне заключить тебя в так называемые объятия.

– А тебе не приходит в голову, что ты заключишь в объятия бабу, постаревшую на двадцать лет?

– Не морочь мне голову, дорогуша. Я недавно видел твою последнюю фотографию.

И все-таки я колебалась, ведь целых двадцать лет пыталась выбросить его из сердца и из памяти, хотя и знала, что напрасны все старания. Уж очень глубоко он засел во мне, где-то на клеточном уровне. Вот интересно, как засевшая в клетках память отреагирует на встречу с ним? И все сомневалась, сомневалась… А теперь ясно – при одном взгляде на него исчезли разделявшие нас годы и время просто перестало существовать.

Уж не знаю, какое выражение было у меня на лице во время ужина. Наверное, не банальное, во всяком случае гарсон поглядывал на меня с явным интересом, и наверняка не потому, что таинственное блюдо из птицы я запила полбутылкой вина. В этом отношении я не отличалась от нормальных посетителей.

И вообще пришла в норму во всех отношениях. До такой степени, что, вернувшись в номер гостиницы, смогла позвонить в Штутгарт и спокойно пообщаться со своей знакомой.

– Пани Гражина, – попросила я, – пожалуйста, попытайтесь сосредоточиться. Вы были со мной, когда я запарковала машину на гостиничной стоянке, на задах отеля, там еще вокруг кусты росли, помните? Так вот, уверены ли вы, что я включила автосигнализацию?

– Ясное дело, не включили! – живо откликнулась пани Гражина, ни секунды не сомневаясь. – Вот теперь вы припомните – я еще сказала вам, пани Иоанна, что жалко батареек, и вы уходя ничем не щелкнули. А что, случилось что-нибудь?

Ну вот и выяснила. Выходит, на всю ночь моя машина оказалась в распоряжении неизвестных злоумышленников, и наверняка именно тогда они мне и всучили эту Елену…

– Да ничего особенного, – меланхолично ответила я знакомой. – Просто захотелось проверить, стала ли я полной склеротичкой или не совсем.

– И к какому выводу пани пришла?

– Вы удивитесь, но, оказывается, не совсем…

Сумка-холодильник в достаточной степени охлаждала кипящие во мне страсти, так что спать я легла почти спокойная.

В десять Гжегож сообщил по телефону, что забежит через полчаса. Я, разумеется, не покидала номера, кажется, мне туда принесли завтрак, возможно, я его и съела. В конце концов, настоящие парижские круассаны-рогалики не из тех вещей, которыми можно пренебречь.

Кажется, увидев Гжеся, я, ни слова не говоря, кинулась ему на шею. И сразу же отстранилась. Бросаться на шею и в молодые годы у нас не было принято, но тут он тоже обнял меня как-то по-новому.

– Головой займемся через минутку, – сказал Гжегож. – Знаешь, моя хорошая, я чувствую себя так, словно мне восемнадцать лет и я первый раз в жизни пришел…

– …в бордель? – подхватила я, уже сожалея, что не сдержала романтического порыва.

– О Боже, пожалуйста, не добивай меня. И к черту робость!

Через три минуты – а это были весьма заполненные минуты – кто-то постучал в незапертую дверь и на пороге возник негр. Очень большой, очень черный и очень недовольный.

– Извините! – произнес он внушительно и осуждающе. – Я тут убирать должен. Так вы остаетесь или как?

Я поспешила успокоить разгневанного уборщика.

– Нет, нет, мы уходим. Через десять минут! Негр явно колебался, но все-таки вышел, хотя и очень неохотно. Я раскрыла дверцу бара и сообщила Гжегожу:

– Стрессы сокращают жизнь. Коньяк я вылакала вчера, может, еще что найдется? Что-нибудь, что вернет человеку утраченное душевное равновесие.

– Польская житнювка вернет, – решил Гжегож, обследовав содержимое бара. – Вот стограммовая бутылочка, маловато, да что делать? Такой громадный негр для меня слишком большое потрясение. Ты понимаешь, надеюсь, расизм здесь ни при чем.

Естественно, я его прекрасно понимала. Войди вместо громадного черного негра громадная баба, белая, как вот эта простыня, я бы тоже испугалась Так что здесь дело не в цвете, а в размере и характере. Негр говорил по-французски лучше меня и наверняка был французом, но проклятый мавр сделал свое дело. У Гжегожа блестели глаза, у меня, наверное, тоже, мы молча и быстро изничтожили житнювку. Езус-Мария, а что нам еще оставалось?

– Ну что ж, пошли, он наверняка ожидает под дверью, – сказал Гжегож. – А поговорить можно где угодно. Перекусить тоже можно везде. Ты не против Венсьенского леса?

Естественно, я была не против. Я бы ни слова не возразила, предложи он отправиться хоть в каменоломни, хоть да кладбище автомобилей. Главное, был бы везде он!

Разговор по дороге начала я.

– Прежде чем займемся проклятой головой, не мог бы ты рассказать мне о том, о чем нельзя было говорить по телефону? От Горгоны-секретарши, насколько я понимаю, ты избавился, о жене не хотел говорить, потому что долго. В чем дело? Если не хочешь – не рассказывай, просто знай, что меня это интересует.

– Нет, почему же, расскажу. Я и сам собирался. Видишь ли, жена моя серьезно больна уже продолжительное время. У нее легкая форма шизофрении – это если говорить о психическом состоянии. А если о физическом, то ее частично парализовало. Врачи считают: всему причиной патологическая ревность, о которой я тебе когда-то говорил, и тяжелая наследственность. Теперь она страдает одним из видов мании преследования и успокаивается лишь тогда, когда я рядом. Честно скажу – мне ее безумно жаль, но и выдерживать больше я не в состоянии. Попробовала бы ты круглые сутки держать за руку психопатку, шепча ей ласковые слова, а она не сводит с тебя глаз и бдительно подмечает каждое мимолетное выражение на твоем лице…

– …и не переставая расспрашивает, о чем ты думаешь, почему не улыбаешься, чем огорчен, на что смотришь в окно, наверное, она тебе уже надоела, наверняка ненавидишь ее, наверняка не дождешься ее смерти…

– А ты откуда знаешь?

– Со многим пришлось столкнуться за свою долгую жизнь.

– Удивляюсь, как ты еще сама не спятила.

– Не скажу, чтобы совсем… А как ты спасаешься?

– Работой. Может быть, именно жене я обязан своими непреднамеренными успехами в работе. Хватаюсь за всякие более-менее интересные заказы, желательно в самых отдаленных уголках Европы, чтобы иметь возможность чаще уезжать из дому. Уезжать ненадолго, потому что она сразу переходит на транквилизаторы и снотворное и старается спать все время моего отсутствия. А этим нельзя злоупотреблять, тогда лучше уж сразу убить ее…

– Не дай Бог, если она сразу от чего-то помрет, ведь обязательно подумают на тебя.

– Я принимаю к сведению этот факт, но помимо всего прочего просто не намерен ее убивать. Чувствовал бы себя некомфортно…

– Вот видишь, выходит, ты благороднее меня, я в свое время чувствовала бы себя очень даже комфортно.

– Ты о чем?

– В свое время двух человек я убила бы просто с наслаждением. Не волнуйся, это уже неактуально. А парализовало ее почему?

– Инсульт в момент приступа ярости, страшно подскочило давление. Объективных причин для ярости не было никаких. Впрочем, об этом я тебе потом как-нибудь расскажу.

Мы доехали до парка, заняли столик на открытой террасе кафе, и Гжегож заказал бутылку шампанского. И еще креветки и какое-то мясо по-итальянски, но мне было не до еды, я просто ее не заметила.

Подняв бокал с шампанским, Гжегож улыбнулся мне.

– Несмотря ни на что, давай все-таки отпразднуем нашу встречу. Твое здоровье!

И я вдруг в этот момент почти поверила тому, что для него наша встреча имеет такое же значение, как и для меня.

– И твое! – ответила я, стараясь справиться с волнением.

Помолчали. Мне хотелось знать, что же случилось с его женой, и я напомнила об обещании рассказать.

Гжегож не заставил себя просить.

– И дело-то гроша ломаного не стоит, а вот поди же… Я собирался поработать, предупредил жену, что задержусь в мастерской, но выяснилось, что дома забыл нужный эскиз, ну и вернувшись домой раньше обычного, засел за работу. Дома у меня, как ты догадываешься, тоже есть мастерская. Когда я вернулся, жены еще не было дома. Она приехала позже и не знала, что я уже дома. У нас, кстати, большая вилла, чтобы ты знала. Ждала она меня, ждала, наконец не выдержала и позвонила на работу. И надобно же так случиться, что в тот вечер задержались допоздна в мастерской двое моих молодых сотрудников, парень и девушка. Воспользовались случаем, что они там одни, и пустились во все тяжкие. Дома у них условий не было…

– Дело житейское, – прокомментировала я.

– Ты права. Трубку подняла девушка, запыхавшись произнесла «алло» и еще, идиотка этакая, добавила «Да перестань же, дорогой» или что-то в этом роде. Моей жене многого не требовалось, она, естественно, вообразила, что я остался на работе с очередной девкой и обрабатываю ее, потеряв всякую совесть, прямо у телефона…

– Для этого любое место сгодится, – философски заметила я, задумчиво изучая набор экзотических приправ к мясу по-итальянски.

– Может, ты и права, да меня там не было, а та девица меня совсем не привлекала. Я сидел, работал, даже стука падающего тела не услышал. К счастью, в доме еще находилась приходящая уборщица, она и вызвала врача и ту самую ее кузину. И только когда в доме поднялся шум, я вышел посмотреть, что происходит. Спустился сверху, моя мастерская на третьем этаже, трудно предположить, что я поднялся туда по водосточной трубе. Меня сразу все и увидели. И очень удивились, потому что Луиза успела выкричать свое горе, дескать, я остался на работе и сейчас забавляюсь там с девкой. На другом конце города. Ошибочка произошла. Доктор высказал мне свое сочувствие, это был наш домашний врач, хорошо знал и жену, и меня. Много толку мне от его сочувствия…

– Твое здоровье! – поднимая бокал, произнесла я. – Глупо получилось. Не нравится мне это.

– Думаешь, мне нравится?

– Надеюсь, их ты не уволил? Я имею в виду ту пару.

– Нет, конечно, они чем виноваты? Лишиться хорошей работы только из-за того, что жена их шефа спятила? Да они даже понятия не имеют, что оказались как-то причастны к этому. Но знаешь, я уже находился на последнем издыхании, когда на выставке польской книги вдруг неожиданно увидел твою фотографию. Подействовала на меня как целительный бальзам! Принялся тебя разыскивать, и на самоистязание уже не оставалось времени. Мне просто жизненно необходимо было встретиться с тобой.

– Ну вот, видишь, чем это закончилось. Разыскал, я приехала, какое счастье, да еще с мертвой головой…

– О голове немного позже. Так что там с родничком?

– С каким ро… А, довольно глупая история, и тоже долго рассказывать. Попробую вкратце. Видишь ли, когда рождается младенец, на макушечке у него остается так называемый «родничок», место, где кости черепа еще мягкие и не срослись…

Гжегож перебил меня:

– Об этом явлении мне известно. Давай сразу о сути.

Какое счастье, что не надо ничего разжевывать и можно сразу перейти к главному! При таких условиях мой третий брак вдруг сразу отодвинулся куда-то на третий план, и я разделалась с ним раньше, чем с креветками. Я обошлась без подробностей, хотя некоторые из них могли и насмешить Гжеся, но сейчас времени на мелочи не было.

Наконец мы перешли к голове.

– Не дает мне покоя тот факт, что жертву катастрофы я увидела в неподходящем месте, – призналась я. – Если даже допустить, что она вылетела из машины в момент столкновения, куда, по-твоему, она бы упала? Вперед, в крайнем случае – в сторону. И не могла приползти в то место, где я ее увидела. Ползла по асфальту со скоростью метра в час, а я подъехала к месту катастрофы ну минуты через две после столкновения. За две минуты она бы ни в жизнь не успела проползти восемнадцати метров!

– А если она вылетела из встречной машины?

– Допустим, ехала в кабине грузовика и вылетела из нее, тогда и в самом деле ее могло выбросить на много метров вперед, но ведь по другую сторону шоссе! Сколько я над этим думала, никак не могу понять. Просто прохожая? Да ведь даже у нас никто не расхаживает по скоростным магистралям, ведь не в глухой же деревне было дело!

– По-твоему, оно красное или розовое? – поинтересовался Гжегож.

– Красное.

– Смотри-ка, даже цвет вина одинаково воспринимаем. Ты права, я бы тоже грузовик исключил. Назад она вылететь не могла. Погоди, дай немного подумаю…

Он поглядел в окно, поглядел на официанта, отпил вина и перестал сомневаться.

– Может, это прозвучит совсем неправдоподобно, но, по-моему, такое могло произойти лишь в одном случае, а именно: за секунду до катастрофы женщина или сама выскочила из машины, или ее вытолкнули. Других вариантов не существует. Ты в состоянии такое представить себе?

Хотя наличие мертвой головы в багажнике очень негативно сказалось на состоянии моих умственных способностей, воображение по-прежнему действовало безотказно. И в своем воображении я совершенно отчетливо, как на экране кино, представила мчащийся на полной скорости автомобиль. Вот распахивается дверца, вижу сжавшуюся в комок женскую фигурку на переднем сиденье и водителя, пытающегося ее удержать от прыжка. Одной рукой вцепился в руль, второй в женщину, оглядывается назад, перескакивает на левую полосу, не успевает вернуться на правую, женщина вылетает из машины, он врезается во встречный «фиат», и тут же сцепившиеся машины врубаются в грузовик… Нет, не так, грузовик врубается в сцепившиеся легковые машины… А тот кретин в «фиате», пусть ему земля станет пухом, видел ведь, что машина перед ним едет как-то странно, перескакивает с полосы на полосу, какого черта попытался ее обойти? Минутку, там была еще одна машина, ехала за той, в которой находилась Елена, она почти не пострадала, ткнувшись в месиво из трех машин только бампером, ну, может, немного капот пострадал, фары разбились, а больше ничего…

– Две машины, – доложила я Гжегожу, досматривая кадры на своем внутреннем экране. – Баба вылетела из машины под носом мчавшейся за ними следующей, все тормозили, у нее были шансы остаться в живых. И если уж настраиваться на детективный сюжет, в нем задействованы обе машины, одна сопровождала другую. Елена ехала в первой. У меня получается, что она сама попыталась выскочить на ходу. И это привело к столкновению.

Высказывала свои соображения и чувствовала, как все существо охватывает блаженство, которого хватило бы на всю мою жизнь – и прошлую, и будущую. Ни капельки не сомневалась, что Гжегож понимает меня с полуслова, мы работали на одной волне, какое неимоверное счастье! Ничего не надо ему разжевывать, ничего доказывать с помощью подручных средств, как бестолковой корове на меже.

– И я так думаю, но хотелось, чтобы ты сама пришла к этому выводу. Меня там не было, приходится смотреть на происшедшее твоими глазами.

– Если хочешь, изображу графически.

– Будь добра.

И на салфетке я изобразила нечто напоминающее, ну как бы это поточнее определить… детективный комикс, скажем. Рисовать я всегда умела, а теперь постаралась по возможности точно изобразить объекты и отмерить расстояния. Сделала три наброска, соответствующие трем фазам автокатастрофы. Гжегож последовательно вникал в каждую и понимающе кивал.

– Я точно так же вижу развитие событий и, скажу честно, еще вчера вечером пытался изобразить это графически, получилось похоже. Значит, приходим к выводу: в машине Елена ехала не по собственной воле и попыталась выскочить…

– Выскочила! – поправила я его. – Сумела-таки выскочить.

– Правильно, согласен, выскочила. До этого момента дедуцировать было нетрудно, помогали законы физики, вот дальше будет потруднее.

– Ты прав. А теперь помолчи, ведь это я специалист по детективам, а не ты. Сразу возникают вопросы. Primo, почему ее увозили насильно? Secundo, почему она велела мне убегать? «Беги, беги скорее» – ее слова. Tertio, почему ее везли по той самой трассе, по которой ехала и я, случайное совпадение или специально? Quarto, связано ли это как-то с письмом, если, разумеется, письмо писано ею и адресовано мне, а я головой ручаюсь… Тьфу, спятить можно с этими головами. Quinto…

– Погоди, – заинтересовался вдруг Гжегож, – а почему ты считаешь по латыни, а не по-польски? До скольких ты умеешь считать по латыни?

Я обиделась.

– Да до скольких угодно, и вообще считать я могу на восьми языках, это не должно тебя удивлять. Ведь наша профессия, моя бывшая, а твоя нынешняя, всегда основывалась на подсчетах.

– А на каких языках? – не отставал Гжегож.

– По-польски, по-датски, по-английски, по-немецки, по-французски, по-итальянски, по латыни и по-русски. Правда, по-русски мне никогда не было необходимости считать, и сама удивляюсь, что умею. К сожалению, должна откровенно признаться, почему-то каждый раз мне приходит на память не тот язык, который в данный момент требуется. Так получается, что, например, во Франции выясняется, как свободно я владею датским…

– Не имеет значения, я искренне восхищаюсь. Ну, пошли дальше, мы остановились на quinto.

– Quinto, что там произошло и как получилось, что Елене отрубили голову? Видела я ее сразу после катастрофы, и она была в целости… Sexto, какого черта отрубленную голову подбросили мне и где это произошло? Я уже думала на сей счет, у меня получается – или на границе, в Згожельце, когда я оформляла зеленую карточку и без конца бегала из Германии в Польшу и обратно, оставив незапертую машину без присмотра, или уже в Штутгарте, ночью, на гостиничной стоянке…

– Зачем подбросили – это как раз мне ясно, в качестве предупреждения тебе.