— Я не знал, — заулыбался Лайбан. — Не помнишь ли, как их звали?

— Мальчик, который привел нас к тебе, назвался Рабалином.

— Сорванец и спорщик, но сердце доброе. Кто еще там был?

— Черненькая зеленоглазая девочка. У нее есть собака, которая ходит на трех лапах.

— Килия. Она выходила этого пса после битвы с волками. Мы все думали, что он умрет.

— Других имен я не помню. Ребят было трое или четверо, и они скрылись, когда мы пришли. У Рабалина глаз был подбит, и Килия сказала, что он подрался с другими мальчишками, которые тебя обижали, и прогнал их. Не без помощи хромой собаки, надо сказать.

Старик вздохнул и успокоенно закрыл глаза. Скилганнон посидел с ним еще немного, убедился, что он спит, и вышел.

Идя через двор, он увидел под сводом ворот Кетелина и поклонился ему.

— Теперь ему лучше, верно? — спросил настоятель.

— Надеюсь, что так.

— Ты рассказал Лайбану про детей, пришедших ему на помощь?

— Да.

— Это хорошо.

— Почему ты сам не сказал ему об этом? Или еще кто-нибудь?

— Сказал бы, если бы ты этого не сделал. Ты по-прежнему думаешь, Лантерн, что все горожане — подонки?

— Ребята, которые ему помогли, — славные человечки, — улыбнулся Скилганнон, — но толпу они не остановят. И я, конечно, не думаю, что все они подонки. В городе две тысячи жителей, а сюда явится человек шестьсот. Но мне сдается, что между теми, кто творит зло, и теми, кто смотрит на это и не вмешивается, разница невелика.

— Ты был воином, Лантерн, а воины не склонны различать бесконечные оттенки серого, управляющие людьми. Для вас существует только черное или белое.

— Зато ученые чересчур уж все усложняют. Если человек бежит на тебя с мечом, глупо размышлять, что его к этому побудило, или, может, его в детстве тиранил отец? Или жена ушла к другому? Или он заблуждается относительно твоих намерений и нападает на тебя по ошибке? Оттенки серого для воина смертельны, святой отец.

— Верно — и тем не менее понимание этих оттенков могло бы предотвратить множество войн.

— Множество, но не все. Мы то, что мы есть, святой отец. Человек по природе своей охотник, убийца. Мы строим города, но живем по волчьим законам: сильные всегда главенствуют над слабыми. Мы можем называть своих вожаков королями или генералами, но сути дела это не меняет. Мы — волчья стая, а цель стаи — охотиться и убивать. Поэтому война неизбежна.

— Грустное сравнение, Лантерн, хотя и верное, — вздохнул Кетелин. — Но отчего же ты-то отбился от стаи?

— Ради спасения собственной шкуры, отец мой.

— Не совсем так, мой мальчик. Я молюсь о том, чтобы со временем ты это понял.

В свои пятнадцать лет Рабалин не слишком задумывался об идущей на востоке войне и о том, кто там прав, а кто виноват. Его мысли были заняты куда более насущными делами. В жизни он знал только город Скептию и полагал, что хорошо изучил правила, нужные для выживания в этом месте. Он, правда, частенько нарушал эти правила, когда таскал яблоки из лавки Карина или охотился на фазанов и кроликов в угодьях вечно отсутствующего помещика. Если его ловили на этом, он бесстыдно лгал, хотя брат Лайбан и учил, что ложь есть грех перед небом. В общем и целом, он думал, что знает законы, по которым живет известный ему круг людей, но события последней недели заставили его в этом усомниться.

Взрослые, собираясь в толпы, вопили и требовали крови. Мирных городских жителей объявляли предателями, выволакивали из домов, избивали. Солдаты городской стражи бездействовали. Его, Рабалина, они ругали за то, что он фазанов убивает, а когда людей стали убивать, им хоть бы что.

Прав был, видно, брат Лайбан, когда твердил ему: «Глупый мальчишка, тупица!» Рабалину нравилось бесить учителя, ведь тот в жизни руки ни на кого не поднял, но вспоминать об этом теперь почему-то не хотелось.

Подбитый глаз все еще болел, но Рабалин уже мог им видеть. Только от яркого солнца он слезился. Тодхе засветил Рабалину, когда он оттаскивал Брона от лежавшего без чувств монаха. От боли Рабалин разъярился, толкнул Брона на землю, а потом повернулся и двинул Тодхе по роже. Хорошо так двинул, прямо в зубы, и губы ему расквасил. Но здоровяк Тодхе все равно избил бы его до бесчувствия, если б собака не вцепилась ему в ногу. Рабалин улыбнулся, вспоминая, как завопил тогда Тодхе. Килия отозвала пса, и Тодхе захромал прочь вместе с дружками. У входа в переулок он обернулся и крикнул Рабалину:

— Ты свое еще получишь, и шавка тоже.

Рабалин, Килия и еще несколько ребят втащили брата Лайбана в маленькую классную комнату и заперли дверь. Килия, посмотрев на избитого старика, расплакалась, а собака, глядя на нее, начала выть.

— Вдруг они вернутся — что делать будем? — спросил толстый Аррен из северного квартала.

— Шел бы ты домой, — посоветовал Рабалин, но Аррен мялся и не спешил уходить.

— Нельзя же бросить брата Лайбана одного.

— Пойду в замок, позову к нему монахов, — решил Рабалин.

— Я с Тодхе не слажу, — заявил Аррен. — Если он вернется, то будет здорово зол.

— Не вернется он, — как можно увереннее сказал Рабалин. — Закройте за мной, я быстро.

— Как ты думаешь, он правда убьет Джаспера? — спросила Килия.

— Нет, — солгал Рабалин. — Ждите меня. И укройте чем-нибудь старого Лаби, вон как его трясет.

И он пошел через город к старому мосту, откуда начинался долгий подъем к монастырю. Бунтовщики шумели теперь в западной части города. Рабалин увидел, как там занялся пожар, и понесся с быстротой ветра.

Его провели к настоятелю. Рабалин рассказал про старого Лаби, а настоятель велел принести ему еды и попросил подождать. На распухший глаз положили холодную примочку, а потом к Рабалину пришел высокий, грозный на вид монах с черными волосами — брат Лантерн. Этот Лантерн расспросил Рабалина о нападении на учителя, а после он и еще один монах пошли с Рабалином в школу, обходя бушующие толпы.

С тех пор прошло два дня, и никто не слыхал, как там старый Лаби — жив он или умер.

Тодхе с дружками уже дважды подкарауливал Рабалина, но тот каждый раз убегал через заборы и переулки.

Сейчас он сидел на северном холме, у развалин старой сторожевой башни. Калека Джаспер притулился рядом. Отец Тодхе, советник Рассив, отдал приказ убить пса. Килия в полном расстройстве привела его к Рабалину, и тот неохотно согласился спрятать Джаспера в сторожевой башне. Что делать дальше, он не знал — собаку на трех лапах не так-то легко укрыть.

Он почесывал Джаспера за ушами, а тот лизал ему лицо, положив культяпку передней лапы ему на колени.

— Плохо ты его тяпнул, — сказал Рабалин. — Надо было ему напрочь ногу отгрызть.

С высоты он увидел внизу кучку мальчишек, один указывал прямо на него. Рабалин выругался, взял Джаспера на поводок и быстро повел его вниз по дальнему склону.

Если обойти город и перебраться через реку в самом узком ее месте, в сумерки он дойдет до монастыря. Там, думал он, Джаспера возьмут под защиту.

Настоятель Кетелин сидел при свете лампы над старой пергаментной картой. Горы и реки обозначались на ней золотым тиснением. Как и многие изделия довентрийских времен, она восполняла красотой недостаток точности. Глядя на карту, Кетелин сожалел, что не наделен даром духовного полета, как его старый друг Винтар. Будь у него такой дар, он облетел бы те земли, которые теперь мог только воображать себе по золотым узорам на пергаменте.

Но ему дано лишь видеть сны, где, как на этой карте, встречаются порой золотые нити. Дано видеть извечную борьбу добра и зла. Войны, которые люди ведут на полях сражений, ничем не отличаются от тех, что бушуют в каждой человеческой душе. Каждый человек способен на доброту и жестокость, любовь и ненависть, способен творить красоту и ужас.

Некоторые мистики утверждают, что человек — всего лишь кукла, которую водят за веревочки боги и демоны. Другие толкуют о судьбе и о том, что все действия человека предначертаны заранее. Кетелин старался не верить ни в одно из этих продиктованных отчаянием утверждений, и это давалось ему с трудом.

Легче всего было бы уверовать в самое простое: что дурные дела совершаются дурными людьми, но в этом Кетелину, к несчастью, препятствовал разум. За свою долгую жизнь он слишком часто видел, как дурные дела совершались людьми, которые считали себя хорошими — да и были хорошими по меркам своего общества. Император Горбен строил свою империю, чтобы принести мир и благоденствие странам, раздираемым нескончаемыми войнами. Ради этого он вторгался в соседние государства, разрушал города, громил армии и сгонял крестьян с их земель. В конце концов его усилия увенчались успехом, и воцарился мир. Но с прежних времен у него осталась огромная бездействующая армия, которую приходилось содержать. Чтобы добыть на это средства, он был вынужден расширить границы империи и войти в Дренан, но там его мечты потерпели крушение при Скельнском перевале. Все построенное им развалилось, и на руинах империи вновь начались нескончаемые мелкие войны.

Неудивительно, что горожане так напуганы, ведь война подходит к ним все ближе. Два месяца назад сражение состоялось в каких-нибудь сорока милях от Скептии.

Кетелин распахнул окно. Холодный ветер овевал его, на ясном небе сверкали звезды. В северном квартале города снова полыхал пожар. Еще одна несчастная семья смотрит, как горит ее дом, грустно подумал настоятель.

Услышав во дворе лай, он высунулся из окна и увидел внизу юношу в белой рубашке, а рядом черного пса. Кетелин накинул плащ и спустился к ним.

Собака при виде его зарычала и подалась вперед, как-то странно подпрыгивая. Кетелин, присев, протянул ей руку. Она наклонила голову набок, подозрительно глядя на него.

— Тебе что-то нужно? — спросил Кетелин, узнав в пришельце юношу, который помог брату Лайбану.

— Мне надо пристроить куда-то эту собаку, отец. Советник Рассив велел ее прикончить.

— За что?

— Она укусила Тодхе, когда он пинал старого Лаби… то есть брата Лайбана.

— И сильно покусала?

— Да нет, за икру тяпнула.

— Рад это слышать. Но почему ты решил, что это трехногое создание лучше всего спрятать у нас?

— Ну, вы ведь у него в долгу.

— За спасение брата Лайбана?

— Ну да.

— А он хоть на что-нибудь годен?

— Он волкодав. Боевой пес, ничего не боится.

— Зато ты боишься, — сказал Кетелин, заметив, что юноша то и дело беспокойно поглядывает в сторону открытых ворот.

— Тодхе и меня ищет. Он здоровый бык, и у него есть друзья.

— Значит, ты тоже нуждаешься в убежище?

— Ну нет. Меня-то им не догнать. Пойду домой, к тетке. Похоже, там опять что-то горит.

— Как зовут твою тетю?

— Атала. Она в церковь ходит. Большая такая и поет громко, но фальшиво.

— Я ее помню, — рассмеялся Кетелин. — Прачка, а в случае надобности повитуха. Славная женщина.

— Это верно.

— А родители твои?

— Они ушли в Мелликан на заработки, давно уже. Сказали, что потом пришлют за мной и сестрой, да так и не прислали. Сестра в прошлом году умерла от чумы. Мы с теткой думали, что тоже заболеем, но ничего, обошлось. Брат Лайбан давал нам разные травки, наказывал держать дом в чистоте и крыс морить.

— Да, тяжкое было время.

— Арбитры говорят, что чума пошла от монахов.

— Я знаю. В войне и неурожае тоже, видимо, виноваты мы. Почему же ты не веришь в то, что говорят арбитры?

— Из-за Лаби, наверное, — пожал плечами Рабалин. — Он всегда о любви толкует — не верится мне, чтобы он разносил чуму. Зачем ему это делать? Только не все ли равно, что я думаю.

Кетелин видел в темных глазах мальчика силу, способность сострадать и обрывки воспоминаний. Мужчина, бьющий женщину. Умирающая маленькая девочка, Рабалин, плачущий у ее постели.

— Мне не все равно, Рабалин. И старому Лаби, как ты его называешь, тоже. Я позабочусь о собаке, пока ты за ней не вернешься.

— Джаспер — не моя собака, а Килии. Она привела его ко мне и попросила спрятать. Я приду за ним, как только эта заваруха кончится.

— Береги себя, молодой человек.

— Вы тоже, святой отец. А ворота лучше бы запереть.

— Запертые ворота толпу не удержат. Доброй тебе ночи, Рабалин. Ты хороший мальчик.

Парень убежал. Собака скакнула, порываясь за ним, но настоятель окликнул ее:

— Эй, Джаспер! Есть хочешь? Пойдем-ка на кухню, поищем чего-нибудь.

Рабалин возвращался той же дорогой — через речку, лес и холм со старой сторожевой башней. Оттуда был хорошо виден пожар в северном квартале. Там селились в основном чужестранцы, к которым относилась и семья толстого Аррена. Дренайские и вентрийские купцы держали там свои лавки, но бунтовщики громили больше тех, кто приехал с востока, из Датии и Доспилиса. Эти страны находились в состоянии войны с Тантрией.

Рабалин, засев в развалинах, разглядывал своими острыми глазами участок у подножия холма. Вряд ли Тодхе и его дружки караулят внизу до сих пор — только не в это время, когда в городе опять беспорядки. Они, наверное, там, вместе с толпой, вопят и осыпают руганью новые жертвы. Северный квартал теперь порядком опустел — многие семьи ушли на запад, в Мелликан. Рабалин не понимал, почему некоторые его обитатели упорно остаются на месте.

На вершине холма дул ветер. Рабалин промочил штанины и башмаки, переходя речку вброд, и теперь трясся от холода. Пора домой. Тетка, конечно, волнуется и не ляжет спать, пока он не придет. Настоятель сказал, что она славная женщина. Оно, конечно, так, но эта женщина и святого способна из терпения вывести. Кудахчет над Рабалином, будто ему все еще три года, и вечно талдычит одно и то же. Как только он соберется уходить, она спрашивает: «А ты не замерзнешь? Смотри, как легко ты одет». Стоит ему заговорить о планах на будущее, как она тут же: «Да чего там. Вот есть сегодня еда на столе, и ладно». Днем она стирает чужое белье, вечерами распускает старые вязаные вещи, сматывает пряжу в клубки и вяжет из нее квадратики, из которых потом шьет одеяла. Их она продает или отдает в богадельню. Без дела тетя Атала никогда не сидит.

Беспорядки привели ее в расстройство. Когда Рабалин рассказал ей, что в городе убивают людей, она сначала не поверила, а потом, когда это подтвердилось, не захотела говорить с ним об этом. «Лучше не вмешиваться — все уляжется само собой», — только и сказала она.

В тот вечер она со своими клубками показалась Рабалину совсем седой и старенькой. «Ты как, тетушка, ничего?» — спросил он. «В нас чужой крови нет. Авось обойдется». Лицо у нее при этих словах было одновременно ошеломленное и скорбное — точно как в те дни, когда умерла Лаша.

Рабалин стал спускаться с холма к городу.

На улицах было пусто, только издали доносились крики и пение. Ветер переменился, в воздухе пахло дымом. Рабалин заглянул в темный переулок, где стоял теткин дом, и никого не увидел, но решил не рисковать. Он присел на корточки и стал всматриваться. С северной стороны домик огораживала каменная стена, у ворот росли кусты. Он уже уверился было, что опасности нет, но тут кто-то выскочил из-за кустов и быстро перебежал к повозке у дома булочника — вроде как Брон, дружок Тодхе. Рабалина охватил гнев. Он промок, устал и проголодался. Ему очень хотелось поскорее попасть домой и погреться.

Вернувшись обратно, он пробежал по Рыночной, а потом через кузнечный двор. В куче железного лома он отыскал ржавый прут, залез на низкую ограду и увидел сверху двух парней, затаившихся за фургоном. Один в самом деле был Брон, другой — Кадрас, чей отец служил в доме у Тодхе. Сам по себе Кадрас ничего, не злой и не мстительный, но в руках Тодхе он как воск. Рабалин ждал. Вскоре Брон снова юркнул в кусты у дома тети Аталы. Оттуда высунулся сам Тодхе и заставил его пригнуться пониже. Железный прут тяготил руку Рабалина. С оружием он чувствовал себя спокойнее, но не хотел пускать его в ход. Отец Тодхе, Рассив, заправляет всем городским советом, и всякого, кто обидит его сына, постигнет быстрое и суровое наказание.

Рабалин решил пересидеть злоумышленников, и это ему, возможно, удалось бы — но тут четвертый подкрался к нему сзади и обхватил, прижав руки к туловищу.

— Я держу его! — заорал он, и Рабалин узнал по голосу Архаса, старшего брата Брона. Он нагнулся и мотнул головой назад, ударив Архаса по лицу. Тот сразу ослабил хватку. Рабалин вырвался, развернулся и врезал ему железным прутом по щеке. Архас упал.