— Не туши, — посоветовал Бэйн, — лучше подбрось дров, огонь собьет грабителей со следа.

Бануин подложил в огонь дров, оседлал гнедого, и всадники помчались из леса по склону вниз к старой дороге.

Всадники все еще были в пути, когда солнце скрылось окончательно. Похолодало, подул сильный ветер. Бануин достал из-под седла плащ и, ослабив поводья, накинул плащ на плечи. Отчего-то развевающийся плащ испугал гнедого, который неожиданно встал на дыбы и выбросил Бануина из седла. Юноша больно ударился о землю, а конь стремительно понесся на юг. Бэйн, пришпорив коня, бросился в погоню. Бануин поднялся — его мутило, и сильно болела голова. Вернулся Бэйн, ведя на привязи гнедого.

Звезды и полумесяц ярко озаряли ночное небо.

— Больно? — спросил Бэйн.

— Нет, но ты не прав насчет того, что мне чужда ненависть, я начинаю ненавидеть эту скотину.

Бануин устало забрался в седло, и Бэйн повел коней прочь от дороги в заросшую деревьями лощину, где они разбили лагерь.

Бэйн развел небольшой костерок, затенив пламя двумя валунами, и скрылся за деревьями. Вскоре он вернулся.

— С дороги огня не видно, здесь мы в сравнительной безопасности.

Во второй раз Бануин достал снедь из переметной сумки. Неподалеку тек небольшой ручей, Бануин набрал воды, добавил соль и крупу и поставил на огонь.

— Ты спас мне жизнь, спасибо, — поблагодарил он наконец.

— Для того и существуют друзья, — весело отозвался Бэйн.

Они молча поели, и Бэйн лег спать, положив голову на седло и укрывшись накидкой.

Бануину спать не хотелось, он тихо сидел у костра, подбрасывая в огонь прутики и наблюдая за танцующим пламенем. Он был сильно расстроен и досадовал на себя. Случай с грабителями лишний раз подтвердил, как он не похож на риганта. Ему даже в голову не пришло надеть на пояс охотничий нож. Страх парализовал Бануина, и он был почти готов просить пощады.

Бануин взглянул на спящего Бэйна. Его приезд сбил грабителей с толку, а веселая уверенность напугала их. Бануину показалось, что его друг излучает силу и решительность.

«Он должен быть лидером, а не изгнанником, скрывающимся от закона», — подумал он.

С другой стороны, Бануин знал, что Бэйн всю свою жизнь неуклонно шел по этому пути. Под маской беспечности и веселья скрывалась бесконечная горечь и злоба, которые вынуждали его бунтовать против признанных авторитетов и наживать врагов среди тех, кто мог быть другом.

«Кто знает, может, так получилось потому, что у Бэйна нет отца? — подумал Бануин. — Или это не имеет значения? »

Бануин вспомнил о Форваре, мальчишке, который издевался над ним в детстве. Юноша не мог его ненавидеть. Отец и два дяди Форвара погибли от рук солдат Камня на Когденовом поле. Бануин понимал, что мальчик возненавидел Город и все, связанное с ним. На самом деле Форвар не презирал Бануина, но тот казался ему олицетворением Камня. Преследуя и мучая Бануина, он выплескивал затаенную боль и горечь утрат.

Бануин все понимал, но от этого не становилось легче. Он пытался поговорить с Форваром, но всепоглощающая ненависть сделала того глухим к словам Бануина.

Два года назад ненависть Форвара достигла апогея. Бануин гулял по холмам возле леса Древа Желаний, когда Форвар с приятелями возвращался с купания в Ригуанском водопаде. Завидев Бануина, парни бросились за ним, крича и улюлюкая. Бануин со всех ног помчался в Три Ручья, но бегал он плохо, и его тут же догнали, повалили наземь и избили. Уже теряя сознание, он увидел, как Форвар достал нож. Бануин помнил, как мертвенный ужас охватил его. Он взглянул в перекошенное от злобы лицо Форвара и прочел в нем смертельный приговор.

Взметнулся занесенный нож, но тут на Бануина упала тень, мимо пронеслось что-то темное, раздался страшный звук тяжелого удара и сильный треск. Бануин приоткрыл глаза — рядом стоял Бэйн с тяжелым поленом в руках. Форвар лежал на земле, его шея была странно вывернута. Сильно дрожа, Бануин попытался подняться на колени. Форвар был мертв, а его друзья стояли рядом, онемев от ужаса.

— Ты убил его, — прошептал Гуин, младший брат Форвара.

Бэйн отшвырнул перепачканную кровью дубинку, повернулся к Бануину и рывком поднял его на ноги:

— Ты сильно ранен?

Бануин молчал, не в силах оторвать глаз от трупа.

Суд из девяти присяжных под председательством лорда Браэфара провел полное расследование и постановил, что смерть наступила в результате несчастного случая. Форвар погиб вследствие необоснованного нападения на Бануина. Бэйн лишил его жизни непредумышленно, чтобы помешать Форвару убить Бануина.

Костер догорел, и Бануин собрался спать.

Он проснулся на заре и растолкал Бэйна, тот только заворчал и перевернулся на другой бок. Бануин зевнул и поднялся.

— Ты так крепко спал, — сказал он Бэйну.

— Я обычно засыпаю с трудом, но сегодня мне приснился замечательный сон. Там были те близняшки…

— Прошу тебя, — с шутливой строгостью взмолился Бануин, — никаких фантазий до завтрака.

Бэйн фыркнул, пошел к ручью и, сняв бледно-зеленую рубаху, окатил голову и грудь водой. Потом они позавтракали сушеными фруктами и мясом, оседлали лошадей и стали выбираться из лощины. Бэйн насвистывал веселую мелодию и, казалось, был в отличном настроении. Он погнал своего коня прочь с тропинки.

— Кажется, по тропе легче взобраться на холм, — предположил Бануин.

— В обход будет быстрее.

— Тогда, ты можешь пойти в обход, — сказал Бануин, не сходя с тропы.

— На опушке леса он натянул вожжи и в ужасе взглянул вниз. У самой тропы, оросив кровью траву, лежал человек с перерезанным горлом. Чернобородый Карн. Его глаза были открыты и слепо смотрели в утреннее небо.

— Бэйн подъехал к другу.

— Он вернулся этой ночью, а с ним двое других.

— Двое других?

— Угу. Они сбежали, но ты оказался прав: одноглазого сними не было.

— Значит, ты убил Черную Бороду и спокойно лег спать?

— Я устал. Ты что, не спишь, когда устаешь? Что же я должен был сделать? Разбудить тебя, когда они появились? Зачем? Я очень тебя люблю, Бануин, но ты не умеешь драться. А стоило ли тебя будить, когда они уже убрались?

Бануин с трудом оторвал глаза от трупа, подстегнул гнедого и поехал вверх по тропе. Бэйн двинулся следом:

— Хочешь узнать, что мне приснилось?

— Не хочу, — отрезал Бануин. — Ты убил человека, и это ничего для тебя не значит?!

— А что это должно для меня значить? Они вернулись, чтобы убить нас. Ты бы предпочел, чтобы убили тебя?

Бануин натянул поводья и глубоко вдохнул, чтобы дать выход гневу. Он посмотрел на друга и увидел в его глазах искреннее недоумение.

— Конечно же, я рад, что мы живы. Но дело не в том, что ты убил Черную Бороду, Бэйн, а в том, что это тебя ничуть не трогает. У него, может, остались жена и дети. Может, он когда-то был хорошим человеком и смог бы снова стать таким. Но теперь у него уже никогда не будет этой возможности. Его тело станет добычей стервятников, а потом — червей.

Бэйн рассмеялся:

— Он был просто куском дерьма, загрязняющим жизнь. На земле будет гораздо лучше без него.

— Возможно, тут ты прав, — согласился Бануин, — но я боюсь, что ты убиваешь слишком поспешно. Тебе нравится убивать. Того и гляди, от твоей руки падет добрый любящий человек.

Бэйн пожал плечами:

— Я убиваю лишь тех, кто сам напал на меня. Это их вина, а не моя. Я знал, что этот сукин сын с бородой вернется, немного отдохнул и пошел ему навстречу.

— Но ведь тебе понравилось? — напустился на него Бануин. — Ты испытал прилив возбуждения, перерезав ему горло?

— Да, да, мне понравилось! — рявкнул Бэйн. — И что с того? Он был моим врагом, и я победил его. Так и поступают настоящие мужчины. Мы воюем и гордимся этим — пусть женщины оплакивают мертвых.

— Настоящие мужчины, — медленно повторил Бануин, — настоящие мужчины не желают спокойно жить в мире с соседями. — Не желают тратить время, читая свитки и пытаться перенять мудрость предков. Им не нужна жизнь без войн, смерти и крови. Совсем не нужна. Настоящие мужчины предпочитают раскраивать черепа по ночам.

Бэйн покачал головой:

— He cтaнy спорить с тобой, Бануин. Если бы слова были стрелами, ты был бы ужаснейшим человеком на свете. Но тут спорить не о чем. Они пришли убить нас, и один из них поплатился за это жизнью. Совесть мучит меня не больше, чем в тот день, когда я решил снести голову Форвару.

Лицо Бануина стало мертвенно-бледным.

— Ты хочешь сказать, что убил его не случайно?

— Конечно, я хотел его убить, ни разу в этом не раскаялся.

— В этом мы с тобой не похожи, — проговорил Бануин печально, — не прошло и дня, чтобы я не пожалел Форвара.

— Это пустой разговор, — отрезал Бэйн. — И сон я свой забыл.

На пятый день они достигли южных земель ригантов, широкой холмистой равнины, казавшейся бескрайней. Оглядываясь назад, Бануин не видел Кэр-Друах — его родные горы были уже в двухстах милях отсюда. Следующие десять дней они с Бэйном без устали скакали на юг, ночуя в селах и деревнях. Повсюду им оказывали радушный прием, ведь услышать новости о Коннаваре, Короле Демонов, хотелось каждому. Собирается ли Коннавар на юг, чтобы разбить Каменных Пантер и вероломных ценийцев? Женат ли он, есть ли у него наследник? Бануин был немногословен, а вот Бэйн оказался отличным рассказчиком и прекрасным певцом. Вечерами он подолгу просиживал с селянами, попивал эль, слушал и рассказывал небылицы; запевал веселые песни, которые селяне радостно подхватывали. Он ни разу не упомянул о том, что он сын Коннавара, и ни разу не отозвался о нем неуважительно. Что очень удивило Бануина, и однажды утром, выезжая из Деревни, он спросил об этом Бэйна.

— У меня есть причина ненавидеть Коннавара, — неожиданно серьезно ответил Бэйн, — но ведь именно он спас эту деревню, когда Валанус повел Пантер на север. Именно Коннавар и Железные Волки остановили атаку и отбросили врага в Цениго. Этого у него не отнимешь, а моя ненависть касается только меня.

На восемнадцатый день они подъехали к реке Вир и двести миль плыли по ней на плоскодонке. Плыть по реке, наблюдая за меняющимся пейзажем, было очень приятно. Сначала Бануину не понравилась команда — четверо мужчин казались ему настоящими головорезами, но Бэйн легко развеял его страхи. Он прекрасно сошелся с лодочниками. Каждую ночь лодки швартовались около поселений, и друзья пасли коней.

Однажды вечером, оказавшись на территории Норвии, Бэйн повздорил с рослым селянином, и вскоре ссора переросла в драку, стремительную, жестокую, но, когда оба уже были в крови и синяках, Бэйн неожиданно рассмеялся.

— Чего скалишься? — рявкнул норвин.

— Ты самый уродливый сукин сын на свете, — объяснил Бэйн, — но чем сильнее я бью твою рожу, тем симпатичнее ты мне кажешься.

Деревенские, собравшиеся посмотреть на драку, захохотали. В конце концов усмехнулся даже норвин.

— Ты наглый маленький задира!

— Очень может быть. Хочешь выпить? Я угощаю.

— Почему бы и нет? — согласился норвин.

Бануин не умел так легко сходиться с людьми и обычно оставался в стороне, наблюдая за другом. Он завидовал, часто с легкой горечью, способности Бэйна заводить друзей.

Взять хотя бы лодочников. Суровые и жестокие, вполне способные зарезать пассажира и выбросить тело за борт, они прониклись к Бэйну симпатией, как к родному. Поразительно! А ведь Бэйн не всегда вел себя дружелюбно. Иногда он мрачнел и подолгу отмалчивался. Когда Бэйн был не в духе, приятели сходили на берег и гуляли по лесам и лощинам. Во время таких прогулок Бэйн с грустью рассказывал о матери, о том, как от нее отвернулись жители Трех Ручьев.

— Не все, — возразил Бануин, когда они сидели ночью у костерка, — Ариан приходила к моей матери, и Большой Человек всегда был добр к вам обоим.

— Я его не помню, — посетовал Бэйн, — я был слишком мал, когда он погиб. Но мама часто про него рассказывала. Однажды, через три дня после того, как ее выгнал муж, она сидела в кузнице у дедушки и баюкала меня. Руатайн пришел навестить ее и спросил, дали ли мне имя духа. Мама ответила, что нет, и Большой Человек рассказал, что в ночь, когда я родился, он увидел летящего сокола. Он сказал, что такое случается очень редко и это — знак судьбы. Каждый раз, вспоминая об этом, мама плакала. Она рассказывала, что он обнял ее и спросил, нравится ли ей имя Полуночный Сокол. — Бэйн вздохнул. — С момента моего рождения он первый отнесся к ней с нежностью. Говорили, что жена Руатайна пришла в ярость и запретила ему навещать нас, но он не послушался и часто приходил. Жаль, что я его не помню. Все говорят, что он был великим человеком.

— Да, — подтвердил Бануин, — мама предупреждала, чтобы он не участвовал в той последней битве, говорила, что он погибнет, если поедет туда, но он все равно поехал, чтобы защитить Коннавара. Мама очень горевала о нем.

— Она любила его?

— Я никогда не спрашивал, может быть, и любила. О таком ведь не говорят с родителями!

Бэйн рассмеялся, к нему вернулось хорошее настроение.

— У моих бабушки с дедушкой кровать скрипела каждую ночь.

— Фу, как пошло, — поморщился Бануин, — спасибо, что рассказал мне об этом перед сном.

На следующий день они попрощались с лодочниками и продолжили путь по суше. Бануин видел, что прощание расстроило лодочников, они пожелали Бэйну удачи и взяли с него слово, что на обратном пути он наймет именно их и расскажет обо всех приключениях.

С Бануином никто даже не попрощался.

Дойдя до огромного леса Филаир они пошли медленнее — селения попадались реже, и путникам приходилось сворачивать с дороги на многие мили на восток, чтобы пополнить запас провизии. Прежде чем пуститься в путь, на каждой остановке они уточняли, где находится следующее селение, Бануин купил вьючного пони, чтобы можно было везти больше поклажи, а Бэйн обменял свой бронзовый меч на стальной кинжал, короткий охотничий лук и колчан с двадцатью стрелами.

В день, когда лес Филаир остался позади, дождь лил как из ведра. Перед ними простиралось Когденово поле — ровное и пустое, если не считать огромных могильников, в которых покоились павшие в великой битве. Увидев могильники, Бануин вздрогнул. В день великой битвы на поле пало двадцать восемь тысяч человек. Бануин надеялся, что они проедут поле засветло. Но расковался конь Бэйна, и чтобы его подковать, им пришлось заехать в деревню, сделав лишний крюк.

Быстро темнело, и им не оставалось ничего другого, как заночевать в этом безлюдном месте. Казалось, Бэйн ничуть не волновался. С наступлением ночи дождь стих, и Бэйн как-то ухитрился развести огонь, который с треском и шипением лизал сырой хворост. Расстелив на мокрой земле накидку, Бэйн скоро уснул, и Бануин остался сидеть один, подбрасывая в огонь сухие прутики.

Ему стало страшно, он осмотрелся, но не увидел ничего, кроме четырех могильников в свете яркой луны. Страх нарастал, всепоглощающий и безотчетный; во рту пересохло, сердце бешено забилось.

Теперь он ощущал чье-то присутствие.

Сначала он не видел ничего, кроме ночной мглы, ползущей по полю, затем мгла сгустилась в фигуры, молчаливые и холодные. С минуту все казалось Бануину нереальным, созданным разыгравшимся от страха воображением. Но вот фигуры стали четче, превратились в шеренги воинов, медленно идущих по Когденову полю. Облаченные в латы, призрачные воины в тисненых шлемах несли клинки и прямоугольные щиты.

Это шла давно погибшая армия Камня. Бануин всмотрелся — фигуры были прозрачными и мерцали в лунном свете.

Они дошли до могильника и, вместо того чтобы обойти, прошли сквозь него. Не было слышно ни звука. Наступающая армия пустилась бежать. Бануин посмотрел направо — там, бледная и призрачная, стояла другая армия, на этот раз облаченных в яркие доспехи всадников. Без единого звука всадники двинулись в атаку, молотя врага бледными, как лунный свет, мечами. Бануин увидел, как воину отрубило руку, он пошатнулся, но тут его внутренности разорвало копьем, он упал, а копье сломалось пополам. Падали лошади, сбрасывая седоков, которых закалывали, не давая подняться. Ужасные сцены войны в зловещей тишине сменяли одна другую.

На траву опустился черный ворон, зло посмотрел на Бануина. Вдруг из-за спины раздался голос:

— Об этом слагают песни и небылицы.

Бануин обернулся. За спиной стояла старуха, ее плечи покрывала рваная шаль, руки сжимали длинный изогнутый посох. Седые волосы, подобно дымке, струились по плечам. Она казалась невероятно древней. Сердце Бануина бешено заколотилось, он узнал самую слабую из старших сидхов. Это была Морригу, чьи сладкие как мед обещания опаснее любого яда. Юноша ничего не ответил, но взгляд его темных глаз метнулся к спящему Бэйну.

— Он не слышит меня и не проснется. Не пригласишь присесть у костерка?

— Я… я не звал тебя сюда.