Нестор засмеялся.
– Да уж, в школе она была круче некуда. Я это хорошо помню.
– И я, – сказал Эванс. – Как твои занятия?
– Стоит мне начать читать, как я уже сплю, – признался Нестор.
– Это необходимо, Нестор. Человек не может идти путем, указанным Богом, если сначала не изучит Божье слово.
– Я все время запутываюсь, сэр. В Библии полно всяких убийств и мести, так что и не разберешь, что хорошо, а что плохо.
– Вот почему Господь посылает пророков, таких, как Даниил Кейд и Йон Шэнноу. Ты должен изучить их слово, и тогда сокровенные пути станут тебе ясны. И пусть мысли о насилии тебя не смущают, Нестор. Вся жизнь – насилие. Насилие болезней, насилие голода и нищеты. Даже рождение – уже насилие. Человек должен постигнуть все это. Никакое благо не дается нам легко.
Нестор все равно ни в чем не разобрался, но он не хотел, чтобы его идеал героя подумал, будто он тупица.
– Да, сэр, – сказал он.
Эванс улыбнулся и потрепал юношу по плечу.
– Диакон посылает в Долину Паломника одного из своих апостолов. Он прибудет в конце месяца. Приходи и слушай.
– Обязательно, сэр. А как насчет миссис Мак-Адам?
– На нее столько навалилось! И Пастыря нет, и этот пожар. Я просто заеду поговорить с ней.
– Сэмюэль твердит, что в нее вселился Дьявол. Вот что он думает, – сказал Нестор. – Он мне жаловался, что она выгнала его из дома и обозвала мерзостью.
– Он слабовольный человек. Дети сильных родителей часто вырастают такими. Но, надеюсь, он ошибается. Что ж, время покажет.
– А правда, что Лейтон Дьюк и его люди где-то близко? – спросил Нестор.
– Его шайку перестреляли вблизи Пернума, так что, думаю, это просто слухи, – сказал Крестоносец. – Они пытались ограбить повозку, доставляющую обменные деньги на рудники.
– Так он убит? Эванс засмеялся.
– Ты вроде бы жалеешь об этом, малый. Он же просто разбойник. Нестор покраснел.
– Да нет, я не жалею, сэр, – соврал он. – Просто он… ну… понимаете… такой знаменитый. И вроде как благородный.
Эванс покачал головой.
– Ни один вор никогда не казался мне благородным. Это человек, у которого нет ни желания, ни силы воли, чтобы работать, а потому он крадет у других людей, которые лучше него. Выбери себе героя, Нестор, с более высокими целями, чем Лейтон Дьюк.
– Да, сэр, – пообещал мальчик.
2
Часто задают вопрос, как могут права индивида сочетаться с нуждами общества. Подумайте о фермере, братья мои. Когда он сеет зерна своего будущего урожая, он знает, что прилетят грачи и склюют их. Слишком много птиц – и про урожай можно забыть. И фермер берет свое ружье. Это не значит. что он ненавидит грачей или что грачи – исчадия зла.
Бет взмахнула топором, удар получился неуклюжим, но сила размаха вогнала девятифунтовый топор в чурбак и аккуратно разломила его пополам. Из-под коры высыпали муравьи. Она смахнула их, а потом подобрала чурки и уложила в поленницу на зиму.
По ее лицу градом катился пот. Утираясь рукавом, она прислонила топор к стенке деревянного сарая, потом вскинула на плечо длинное ружье и пошла к колодцу. Оглянувшись назад на топор и комель для колки, Бет представила себе, что там стоит Пастырь, и словно увидела поэзию его плавных и точных движений. Она вздохнула. Пастырь…
Даже она привыкла смотреть на Шэнноу как на служителя Божьего в Долине Паломника и почти забыла его смертоносное прошлое. Но затем он переменился. Бог свидетель, как переменился! Лев стал ягненком. И Бет мучило, что эта перемена ее не обрадовала.
Спину разламывало, и ей нестерпимо хотелось отдохнуть.
– Не бросай работу на половине! – упрекнула она себя вслух. Зачерпнула медным ковшиком прохладную воду из ведра и напилась. Потом вернулась к топору. И выругалась, услышав цокот лошадиных копыт по спекшейся земле. Ружье-то она оставила у колодца! Положив топор, она быстро пошла через двор, даже не оглянувшись на всадника. Схватив ружье, она пригнулась.
– Да зачем оно тебе, Бет, радость моя? – произнес знакомый голос.
Клем Стейнер перекинул ногу через седло и спрыгнул на землю. Бет улыбнулась до ушей и протянула к нему руки.
– Замечательно выглядишь, Клем, – сказала она, крепко его обнимая. Потом положила ладони на его широкие плечи, слегка оттолкнула и уставилась на его словно вытесанное из камня лицо.
Искрящейся голубизны глаза, совсем мальчишеская ухмылка, хотя виски серебрились сединой, от глаз разбегались морщины, а у рта залегли складки. Сюртук из черного сукна словно совсем не запылился в дороге, как и алый парчовый жилет, перехваченный лакированным черным поясом с пистолетами.
Бет снова его потискала.
– Такое утешение для моих старых глаз, – сказала она, ощущая в горле непривычный комок.
– Старых? Черт дери, Бет, ты все еще красавица из красавиц!
– А ты все еще отпетый льстец, – проворчала она, пряча удовольствие.
– Да разве кто-нибудь посмеет врать тебе, Бет? – Его улыбка угасла. – Я приехал сразу, как услышал. Есть новости?
Она покачала головой.
– Займись своей лошадью, Клем, а я соберу тебе что-нибудь поесть.
Захватив ружье, Бет ушла в дом и в первый раз за много дней заметила, как там неприбрано, сколько пыли накопилось на широких половицах. Вдруг рассердившись, она забыла про еду и принесла из кухни ведро со шваброй.
– Тут такой кавардак, – сказала она вошедшему Клему.
Он ухмыльнулся ей.
– Да, и очень даже жилой, – согласился он, снимая пояс и придвигая стул к столу.
Бет засмеялась и прислонила швабру к стене.
– Мужчине не следует вот так заставать женщину врасплох, а уж через столько лет и подавно. Время обошлось с тобой по-доброму, Клем. Пополнел слегка, но это тебе идет.
– У меня была хорошая жизнь, – сказал он ей, но отвел взгляд на окно в глубоком проеме каменной стены. Клем улыбнулся: – Надежное местечко. Бет. Я заметил амбразуры между окнами верхнего этажа и дубовые ставни на нижних. Чертова крепость, да и только. Амбразуры теперь увидишь только в старинных домах. Думается, люди решили, что мир становится все безопасней.
– Так думают только дураки, Клем.
Она рассказала ему о налете на церковь и о кровавом его завершении, когда Пастырь вновь надел пояс с пистолетами. Клем слушал молча. Когда она договорила, он встал, пошел на кухню и налил себе воды в кружку. Там возле массивной наружной двери лежал внушительный засов. Окошко было узкое, ставни окованы железными полосами.
– В Пернуме приходилось нелегко, – сказал он. – Мы все думали: вот война кончилась и можно вернуться на фермы к обычной жизни. Где там! Конечно, было глупо так думать после бойни на севере. И войны, которая уничтожила исчадий. У вас тут Клятвоприимцы еще не побывали?
Она покачала головой, а он остановился у открытой двери – темный силуэт на светлом фоне.
– Скверное дело, Бет. Ты должна поклясться в верности своей вере перед тремя свидетелями. А откажешься… Ну, в лучшем случае лишишься своей земли.
– Как я понимаю, ты поклялся?
Он вернулся к столу и сел напротив нее.
– От меня пока клятвы не требовали. Но, думается, я поклянусь. Слова, и только слова. Скажи, после всего этого он никак не давал о себе знать?
Бет покачала головой.
– Но он жив, Клем. Это я знаю.
– И снова взялся за пистолеты.
– Убил шестерых налетчиков, – кивнула Бет. – Потом исчез.
– Какой будет удар для праведников, если они узнают, кто он. А тебе известно, что в Пернуме ему поставили статую? Не слишком похожа, а уж с медным нимбом на макушке и вовсе.
– Не шути над этим, Клем. Он старался ничего не замечать, и мне кажется – напрасно. Он ведь не говорил и не делал даже десятой доли того, что ему приписывается. Ну а будто он был новым Иоанном Крестителем… По-моему, это богохульство, иначе не скажешь. Ты же был там, Клем, когда Меч Божий спустился. Ты видел машины в небе. Ты-то ведь знаешь!
– Ошибаешься, Бет. Я ничего не знаю. Если Диакон говорит, что явился прямо от Бога, кто я, чтобы возражать ему? И во всяком случае, похоже, что Бог и правда с ним. Выиграл войну за Единение, верно? А когда Бетик умер и исчадия снова вторглись к нам, он позаботился, чтобы и духа их не осталось. Погибли десятки тысяч. Крестоносцы почти извели разбойников и каннов. Я сюда шесть дней ехал, Бет, и ни разу до пистолета даже не дотронулся. Везде школы, больницы, и никто не голодает. Не так уж плохо!
– Здесь очень многие с тобой согласятся, Клем.
– Но только не ты?
– Против школ и прочего такого у меня возражений нет, – сказала она, вышла из-за стола и вернулась с хлебом, сыром и куском копченой свинины. – Но все эти разговоры, что язычники и неверующие подлежат смерти, резня волчецов – это плохо, Клем. Хуже некуда.
– Что я могу сделать?
– Найти его, Клем. Привезти домой. – Ты хочешь самую малость, а? Это же огромный Ли. край, Бет. Пустыни и горы тянутся, тянутся, и нет им конца.
– Ты сделаешь?
– А поесть мне сперва нельзя?
Иеремия извлекал много удовольствия из общества раненого, но многое в Шэнноу его беспокоило, и он поделился своими тревогами с доктором Мередитом.
– Он очень замкнутый человек, но, по-моему, помнит много меньше, чем делает вид. В его памяти словно возник огромный провал.
– Я старался вспомнить все, что читал о защитной амнезии, – ответил Мередит. – Он перенес такую страшную травму, что его сознание чурается мыслей о ней и затемняет обширные области. Дайте ему время.
– Ну, времени у нас в избытке, друг мой, – улыбнулся Иеремия.
Мередит кивнул и откинулся на спинку кресла, глядя в темнеющее небо. С гор веял легкий ветер, принося запах тополей на речном берегу и ароматы трав на склонах.
– О чем вы думаете? – спросил Иеремия.
– Здесь такая красота! И зло городов кажется далеким и незначимым.
– Зло всегда значимо, доктор, – сказал Иеремия со вздохом.
– Вы же поняли, о чем я говорил, – отозвался Мередит с упреком.
Иеремия кивнул, и несколько минут они сидели в дружеском молчании. День прошел очень удачно. Фургоны покрыли большое расстояние по равнине и остановились на ночлег в тени зубчатого горного хребта. Чуть севернее со скалы срывался водопад, и для стоянки странники – выбрали место у начинавшейся от него речки. Женщины и дети собирали хворост в роще на склоне для вечерних костров, а почти все мужчины отправились поискать дичи. Шэнноу отдыхал в фургоне Иеремии.
Появилась Исида с охапкой хвороста и бросила ее к ногам Иеремии.
– Тебе не вредно немножко поработать, – сказала она, и оба они заметили усталость в ее глазах и легкую лиловатость под ними.
– У старости есть свои привилегии, – сказал Иеремия с вымученной улыбкой.
– Ты, наверное, про лень, – отрезала она и повернулась к рыжему молодому доктору: – А у вас какое извинение?
Мередит покраснел и вскочил на ноги.
– Простите! Я… Как-то не подумал. Что мне надо делать?
– Вы могли бы помочь Кларе собирать хворост. Вы могли бы ободрать и выпотрошить кроличьи тушки. Вы могли бы пойти на охоту с другими мужчинами. Бог мой, Мередит, от вас никакого проку! – Повернувшись на каблуках, она решительным шагом направилась назад в рощу.
– Она слишком много работает, – сказал Иеремия.
– Она – настоящий боец, Иеремия, – грустно ответил Мередит. – Но она права. Я чересчур много времени провожу в размышлениях – в мечтах, если хотите.
– Некоторые люди – прирожденные мечтатели, – сказал Иеремия, – ничего дурного в этом нет. Пойдите помогите Кларе. Она же почти на сносях, и таскать хворост ей ни к чему.
– Да… Да, вы правы.
Оставшись один, Иеремия соорудил кольцо из камней и тщательно сложил в нем хворост так, чтобы он сразу разгорелся. И не услышал, как к нему подошел Шэнноу, обернувшись только на скрип кресла Мередита, в которое тот опустился.
– Вид у вас окрепший, – сказал старик. – Как вы себя чувствуете?
– Идущим на поправку, – ответил Шэнноу.
– А ваша память?
– Тут где-нибудь поблизости есть селение?
– Почему вы спрашиваете?
– Когда мы еще ехали, я увидел вдали дым.
– Я его тоже видел, – сказал Иеремия. – Но если удача нам улыбнется, завтра вечером мы уже будем далеко отсюда.
Поделиться книгой: