Он был высокий, но очень сутулый и худой. Когда Ванька, наконец, решился подойти поближе, человек откинул назад капюшон плащ-палатки, который скрывал его лицо, и протянул ему широкую мосластую ладонь. Он был весь седой: и удивительно хорошо сохранившиеся, остриженные под горшок волосы на голове, и недлинная борода, и кустистые брови. На вид Ванька бы дал ему все пятьдесят, но двигался и говорил старик необычно хорошо для своего почтенного возраста. Может, он просто от облучения такой седой?

— А тебя как звать? Иван, значит? А меня можешь Серафимом Антоновичем. Давай-ка с тобой до автобуса дойдём. Надо на ночь где-то остановиться.

— Там логово было. Вдруг второй вернётся?

— Не вернётся, — Серафим Антонович снял руку с ошейника своего пса, хлопнул его легонько по спине и тот, так и не издав ни звука, метнулся к болотам. — Если их там не больше трёх будет, он их как крыс передушит. Не зря выкармливал.

Приперев дверь посохом, он расстелил на полу автобуса свой плащ, достал из рюкзака завёрнутый в обрывок полиэтиленового пакета увесистый кусок жареного мяса и вонзил в него нож с необычным чернёным лезвием.

— Извини уж, придётся холодным есть. Костёр разводить боюсь. Кто его знает, что там дальше на дороге, в этой чёртовой темени даже с прибором ничего не видно дальше сорока метров. Волки — ерунда, люди страшнее будут…

Он вручил Ваньке его порцию и налил ему в крышку побитой походной фляжки прозрачной пахучей жидкости.

— Натерпелся, небось? Пей-пей, не трусь, я с тобой тоже выпью. Ну, откуда и куда? — вслед за Ванькой он приложился к фляге, крякнул и приглашающе кивнул.

Он, оказывается, не знал про их деревню, расспрашивал подробно, интересовался и Матвеевкой, и обороной от дикарей, и хозяйством. За свои тринадцать лет Ванька уже навидался всякого и никогда не стал бы болтать лишнего в разговоре с чужаком, но в Серафиме Антоновиче было что-то особенное, располагающее; казалось, Ванька знает его давным-давно, потому и говорить с ним можно было открыто, как со старым знакомым.

— Врёшь! — убеждённо заявил он, когда Ванька добрался до своей странной ночной встречи в лесу. — Таёжный дьявол свидетелей не щадит.

— Это мутант, да? От какого зверя? Ты слышал про него что-нибудь?

— Слышать много кто слышал, вот увидеть — это да! Кто говорит, это медведи какие-то особенные… Вроде бы, где-то тут раньше был экспериментальный ядерный центр, секретный. На картах его не было, дороги туда тоже, понятное дело, нет. Но кто надо, всё про него знал. Ударили по нему как следует, так что вся живность, включая насекомых, в радиусе ста километров перевелась. Зато вот эти появились. Но вообще… Ты, наверное, карты нашей бывшей страны не видел никогда? Есть у меня тут, — он запустил руку в рюкзак и извлёк оттуда бумажный прямоугольник. — Вот, гляди… Вот это всё наша страна была. Города — только тут, тут и вот тут. А вот это всё — территория с бывшие Штаты, земля им пухом, здесь вообще ничего не было. Ничего, понимаешь? Никогда ничего не было. Только сопки, болота, ручьи, леса… Тысячи километров без дорог, без единой деревни… Их, в крайнем случае, на вертолёте раз в год облетали… Может, эти дьяволы таёжные здесь всегда жили. Кто вообще знает, что там было, в тайге? А уж сейчас-то…

Ванька просто хлопал глазами, из сказанного он не понял и половины. Желто-коричневый бумажный лист, по которому Серафим Антонович водил пальцем, для него вообще ничего не означал.

— Города — это как Хабар? — ухватился он за знакомую тему.

— Как Хабаровск, да… Или как Владивосток… Как Питер. Как Москва, — Серафим Антонович перечислял негромко, но в голосе его звучала такая горечь, каждое новое название — видимо, других городов — звучало, как ещё один удар колокола, звонящего на похоронах. Похоронах того мира, который для него был родным.

— Давай-ка мы с тобой ещё по одной накатим. По последней. За тех, кого с нами больше нет. За все сто сорок миллионов, — он опрокинул фляжку, сделал большой глоток, зажмурился и умолк.

Ванька тоже молчал, не зная, что сказать. Сквозь оторванный люк в крыше была виден кусочек неба. Поднимался ветер, грузные облака неслись всё быстрее и быстрее, на короткие мгновения приоткрывая Луну. В проржавевших щелях тихонько завывало, на пол автобуса падали лёгкие мимолётные капли. Пока моросило несильно, опасности не было, но Ванька всё равно залез на остов сиденья, высунул в люк свой зонт и раскрыл его. Так надёжнее. Неизвестно ещё, можно ли будет завтра продолжать путь. Да и куда идти?

— Ты куда идёшь? — спросил он у старика.

— В Москву… По делам.

— А что это? Тоже город, как Хабар?

— Не дай Бог, чтобы Москва — как Хабаровск… Я видел его издалека. Город-призрак. По нему бактериологическим оружием работали. Инфраструктуру берегли, суки. До сих пор за десять километров до города карантинная зона начинается. Через костюмы химзащиты проедает, так постарались… Я там неделю провёл, всё своим глазам поверить не мог: единственный нетронутый войной город, прямо как раньше. На холм забирался, как раз на одиннадцатом километре от крайнего микрорайона, и смотрел, смотрел часами. Давно не видал городов, соскучился. От Владивостока вот совсем ничего не осталось, волной за три минуты смыло начисто.

Снаружи раздался тихий скрежет: кто-то скрёб металлическую обшивку автобуса. Серафим Антонович поднялся, посмотрел за запылённое окно и открыл дверь. Его волкодав сначала встал на ступеньки передними лапами, просунул внутрь свою огромную серую башку, принюхался и недовольно зарычал, но потом всё же запрыгнул внутрь, и, лизнув ладонь хозяина, примостился у его ног. Сначала он исподлобья, снизу вверх недоверчиво глядел на Ваньку, потом глаза его стали закрываться, и он задремал. Вслед за ним провалился в сон и сам Ванька. Старик тихо покачал головой, глядя на спящего мальчишку, пригладил своего пса и задул лампу.

Снились Ваньке река в Матвеевке, тарзанка, с которой местные пацаны прыгали в прозрачную и зеленоватую, как бутылочные осколки, воду. Вслед за остальными он забрался на дерево, ухватился за канат, но высота оказалась неожиданно большой, довольно широкая река превратилась в тоненький ручеёк где-то далеко внизу, и Ванька, уже оттолкнувшись ногами от ветки, всё никак не мог решиться отпустить канат и броситься вниз. Потом рука соскользнула, сорвалась, дыхание перехватило, и, подняв брызги, он рухнул в воду.

Он лежал прямо под люком. Зонт, видимо, сорвало ветром, и сквозь отверстие на лицо лениво капал дождь. Светало. Ванька встал на спинку сиденья, подтянулся на руках и вылез на крышу — поискать зонт сверху. Но он тут же забыл про него, и так и остался сидеть, прикованный открывающимся страшным и чарующим зрелищем, не веря своим глазам, на крыше, глядя вперёд…

Ночной туман постепенно рассеивался, за его спиной неспешно всплывало солнце, небосклон окрашивался в светло-серый цвет. И та часть Дороги, которая лежала впереди них, через которую им предстояло идти сегодня, становилась видна всё лучше.

…В пятидесяти метрах от автобуса на Дороге стоял ещё один, почти такой же. За ним — ещё, и ещё, десять, двадцать, двести… Их было больше, чем число, до которого Ванька умел считать, — ржавых легковушек, грузовиков, пассажирских автобусов всех размеров, они занимали все полосы Дороги, теснились на обочине, бесконечной колонной уходя в рассветную дымку, но Ванька уже догадывался, что когда совсем рассветёт и туман растает, колонна будет продолжаться ещё дальше — может быть, до самого горизонта… До той точки, где её что-то остановило. Остановило навсегда.

Автобус, в котором они провели ночь, был последним, отставшим звеном в грандиозной армаде автомобилей, десятилетия назад направлявшихся по Дороге на запад.

Сотни, тысячи пустых машин — больших, с красивыми плавными контурами, наверняка неимоверно дорогих — вперемешку с бедняцкими угловатыми жестяными коробками на колёсах… Двери одних открыты нараспашку, у других заботливо прикрыты их водителями, которые, наверное, надеялись ещё сесть за руль, завести моторы и двинуться дальше, а может, вернуться в свои дома, когда всё закончится.

Куда они исчезли? Решили продолжать свой путь пешком, чтобы как можно дальше уйти от преследовавшей их неведомой опасности, подхлёстывавшей, не дававшей остановиться ни на минуту? Сгинули… А ржавеющие каркасы их автомобилей остались здесь единственным памятником своим хозяевам — на сто, триста лет, пока кислотные дожди не разъедят окончательно и их, и воспоминания о судьбе людей, которым они принадлежали.

— Вот она, эвакуация, — послышался снизу голос Серафима Антоновича. — Вглубь ехали, подальше от границ. В Читу, наверное… Не доехали.

Ванька свесился с крыши. Старик стоял с дымящейся самокруткой в руке, рядом с ним сидел его пёс. У дверей автобуса валялся ещё один мёртвый волк — с перегрызенной глоткой.

— У многих наших родные тоже где-то здесь были, наверное, — он глубоко затянулся и закашлялся, выпуская изо рта клубы сизого дыма. — Поближе к голове колонны. У военных семьи заранее предупреждали. Что же там такое произошло? Неужели по гражданским специально ударили?

Он поднялся внутрь, отряхнул и свернул плащ, собрал рюкзак, закинул за плечо своё необычное ружьё и глядя на мальчишку снизу вверх, сквозь люк, сказал:

— Ладно, Иван, я, пожалуй, поеду. Возвращайся ты лучше домой. Там, на западе, тебе делать нечего.

— Возьми меня с собой, а? — неожиданно для самого себя попросился Ванька. — Я в деревню не вернусь. А даже если бы и хотел, одного меня волки сожрут, и всё. Я уж лучше с тобой, дальше. Я охотиться могу…

— Ну, смотри, — легко согласился старик. — Вдвоём мы, конечно, медленней пойдём, но хоть повеселее будет. А то за месяц от Владивостока я заскучал немного… Посажу тебя на багажник. Собирай пожитки.

Часть 3

Немного побалансировав, обретая устойчивость с новым грузом, Серафим Антонович налёг на педали, и велосипед, жалобно скрипнув, дёрнулся с места.

Они ехали вдоль обочины, лавируя между брошенными машинами, час, другой, третий; волкодав трусил рядом с велосипедом, опустив обрезанные треугольником уши. Снова начал моросить дождь, и Ванька раскрыл подобранный зонт.

Автобусы, грузовики, легковые авто — все они были пустые. Некоторые были разграблены, но к большинству никто не притронулся. Сквозь уцелевшие грязные стёкла были видны оставленные в спешке вещи — детские игрушки, книги, сумки. И от всего этого Ваньку вдруг захлестнула такая невыразимая тоска, словно его родные тоже уехали в никуда в этом караване смерти.

— Это ведь не просто дорога, — рассказывал негромко Серафим Антонович. — Стройкой века в своё время была… Её чуть не полвека сооружали: возьмутся, потом средства кончатся — бросят. В основном, когда нефть дорого стоила — строили, потом как-то притормаживали… Забывали, а когда вспоминали — гордились. Шесть полос, передовые технологии, трасса в будущее, новый БАМ, чего только не говорили. Какой был проект — шестиполосное шоссе через всю страну! Президент лично приезжал открывать, с фанфарами…

— А куда она ведёт?

— В Читу, потом в Улан-Удэ, в Иркутск, потом в Новосибирск, потом на Урал — в Екатеринбург, и дальше — до Москвы. Через всю Россию — в столицу. Я вот тоже решил на старости лет податься. Дома мне делать больше нечего, собрался посмотреть на родную страну напоследок, — старик оглянулся на Ваньку и криво ухмыльнулся.

— Издалека едешь?

— Наши от Владивостока в ста пятидесяти километрах живут. Когда всплыли окончательно — уже несколько месяцев после войны прошло… В ближайшем опустевшем рыбацком посёлке обосновались, так там с тех пор и обретаемся.

— Откуда вспыли? — окончательно запутался Ванька.

— Ты всё равно не поймёшь… А поймёшь — не поверишь. В общем, когда война началась, я на подлодке служил. Только на боевое дежурство заступили. А эти подводные атомоходы вообще обнаружить невозможно, если они сами себя не засветят. Можно залечь на дно и месяцев семь лежать тихо, продовольствия хватит, питьевую воду и воздух установки прямо из морской воды вырабатывают. Подлодка — целый город, больше вашей Семёновки. А на борту — ракеты с ядерными боеголовками, одного судна хватило бы, чтобы четверть Китая с карты стереть, если аккуратно целиться. Экипаж — больше ста человек, все один к одному подобраны, по полгода в стальном гробу на дне океана болтаться не с каждым можно. Команда…

— Так ты в войне участвовал? — Ванька не верил своим ушам: из ветеранов не выжил никто, ни в Семёновке, ни в Матвеевке, поэтому истории о войне перевирали люди, которые к ней никакого отношения не имели.

— Странно получилось. Вроде и участвовал, а вроде и нет. Короче, когда мы приказ получили, находились в Индийском океане… Как тебе объяснить… Далеко от цели. Сразу легли на курс, пошли к заветным берегам, — он ухмыльнулся, — разряжать по ним весь наш арсенал. А пока шли, от мира уже ничего не осталось. На такое, конечно, не рассчитывали. Думали, конфликт будет по книжкам развиваться, постепенно, все единицы успеют выйти на позиции… Никто такой стремительной эскалации не ожидал. На четвёртый день уже связь с Москвой пропала, на пятый — с Владивостоком. Приказ есть приказ — мы, понятное дело, дошли до Западного побережья и добросовестно отутюжили его как следует ещё раз, только там уже к тому моменту всё в руинах лежало. И береговая охрана, и противоракетная оборона… По нам даже никто не работал. Выпустили ракеты, погрузились и пошли обратно. Картина уже ясна была: ни тебе Китая, ни Индии, ни Японии, ни Австралии. Ничего не осталось. Чего уж там о России говорить, или о Штатах… Особенно, конечно, густонаселённым странам тяжело пришлось: хотя по Европе по началу нейтронным оружием больше били, бактериологическим, химическим, думали — зачем разрушать, если можно будет ещё захватить, присоединить, пока не стало, наконец, ясно, что война превращается в коллективное самоубийство, и всё уже всё равно летит в тартарары… На определённом этапе уже ни с чем не считались. Били по городам, по трассам, по которым люди пытались спастись, убежать из-под бомбардировок… Как эта вот, по которой мы едем.

— А почему вас не нашли? Под водой не умели искать?

— Я же говорю, пойди найди её, если она двигатели отключила… Да и пока мы до позиции дошли, война уже, по большому счёту, закончилась. Мы, на всякий случай, залегли на дно, подождали ещё две недели. Ведь на тот случай, что человечество само себя полностью уничтожило, инструкций нет. Даже сдаваться некому было. Наш радист эти две недели постоянно эфир прочёсывал, почти не спал — все крупные города молчат. Москва молчит, Питер молчит. Владивостока тогда вообще уже не было. Отзывались ещё какие-то дальние гарнизоны, но потом и с ними связь пропала. Большинство подлодок тоже погибло. Те, которые у берегов Штатов, или в Заливе, или у Китая дежурили — всплыли, отстрелялись, обнаружили себя, и всё. Но они знали, на что идут. Так, как нам повезло только двум-трём экипажам. Однажды, когда уже окончательно поняли, что война кончилась, вышли на связь с ещё одной нашей лодкой, у которой порт приписки в Архангельске был. Те шли на острова какие-то… На Сейшелы, что ли, или на Мальдивы… Что-то этакое туристически-райское. Говорят, теперь уже всё равно, куда плыть: возвращаться, в любом случае, больше некуда. Мы тоже думали, может, податься на какие-нибудь дальние необитаемые острова в Тихом океане, если что-нибудь вообще уцелело. Хотя кому, к примеру, нужен какой-то индонезийский архипелаг? Но у нас многие офицеры были из Владивостока, матросы тоже всё больше из дальневосточных городков, как-то так вышло. Вот и решили переждать ещё, а потом всё-таки домой.

— А из врагов остался кто-нибудь? Из американцев? — ляпнул Ванька первое попавшееся, что пришло ему в голову.

— Что у них там на континенте творится, понятия не имею. Были же у них какие-то убежища, должны были люди выжить, по крайней мере, в первое время. Но по поводу суши тебе бы кого-нибудь из РВСН спросить, или из Генштаба, если бы кто в живых остался. А что касается моря, могу рассказать. Был один случай, месяца через три после конца света. Мы недалеко от бывшей Японии проходили… Она ведь под воду ушла, и Хоккайдо, и Хонсю… Китайцы, по-моему, взорвали термоядерный заряд на километровой глубине. Хороший ход: пожертвовав всего одной подлодкой, устроили япошкам Атлантиду. Пускай теперь грядущие цивилизации ищут их по нашим картам… После этого-то Владивосток и накрыло волной. Так вот. Мы как раз проплывали над Токио… Запеленговали что-то крупное. Система немного барахлила, её ещё перед выходом в море должны были отладить; первые три месяца она нормально работала, а потом — всё хуже и хуже. Так что сразу мы не поняли, с чем столкнулись. А поближе подошли — уже поздно. Я в тот момент в рубке был, всё сам видел. Никогда в жизни не забуду тот день… Внизу — затопленный мегаполис, по большей части разрушенный, но стоят и целые дома, даже небоскрёбы. В Японии ведь землетрясения часто бывали, так что они строили с таким запасом прочности, что выдержало даже Апокалипсис. И вот мы видим на радаре большой объект — вроде бы прямо рядом с нами, а в иллюминаторах и на мониторах ничего нет, вода ещё мутная, и вокруг только контуры небоскрёбов этих — наверное, деловой квартал там у них был, пока дела не стали совсем плохи. Мы и решили — просто упавшее здание запеленговали… И тут меня капитан локтём поддых как пихнёт, а сам за трубкой тянется… Из-за широкого такого здания, книжечкой, медленно показывается гигантская чёрная сигара… Прожекторы на носу и на рубке светятся… И рубка такая крылатая, характерная: американский «Трайдент» во всей своей красе. Меня пот прошиб. Они нас видят, и мы их видим. Но под таким углом друг к другу стоим, что торпеды сразу не выпустить, надо разворачиваться. Капитан трубку уже у уха держит, готовится командовать, но видит, американцы медлят. Может, просто уже весь боезапас расстреляли, но я думаю, в тот момент и в них, и в нас что-то сломалось, что-то мы поняли. Что пусть мы с ними и кровные враги, пусть с этой самой субмарины взлетали ракеты, которые потом падали на Питер, на Ростов, на Москву может даже, пусть мы превратили в пепел Калифорнию, но всё это позади. Война закончилась. Мы все просто выполняли свои приказы, и именно поэтому нашего мира больше нет. Именно поэтому ни им, ни нам некуда возвращаться, и три месяца спустя после окончания боевых действий мы всё ещё бесцельно, как собаки, потерявшие хозяев, кружим по океану. Нами никто теперь не командует, и значит, мы вовсе не обязаны вцепиться друг другу в глотку в последней схватке. Ни им, ни нам не нужна была эта маленькая бессмысленная победа в проигранной всеми войне. Радио молчало: всё было ясно без слов. В рубке у нас тоже стояла такая тишина, что можно было, наверное, услышать крик кита за тысячу километров. Пять, десять, пятнадцать минут тот «Трайдент» висел перед нами в мутной воде в центре Токио, а снизу на нас выжидающе смотрели выеденными рыбами глазницами двадцать миллионов мёртвых японцев. Через двадцать минут «Трайдент» посигналил нам прожекторами и медленно уплыл. Отдавал честь, надо думать…

Серафим Антонович замолчал, но Ванька не решался лезть с вопросами, чувствуя, что тот хочет сказать что-то ещё.

— Иногда я представляю себе, что этот «Трайдент» ушёл к Сейшелам, или к Мальдивам, или куда там отправились те, архангельские… А может, туда же однажды приплыла последняя китайская подлодка, из тех, кто понял. И что там, на этих Сейшелах, все они могут спокойно подняться на поверхность, и сойти на берег, и задраить люки своих атомоходов навсегда. Потому что война действительно закончилась, и все они — безжалостные убийцы, дисциплинированные исполнители, выполнившие свой долг воины, — больше не должны нести разрушения и смерть. Они заслужили отдых. Они могут забыть и простить друг другу, и у них получится вместе жить в этом маленьком тропическом раю, спать на белых-белых песчаных пляжах и любить бронзовокожих островитянок, пусть они и не заменят им никогда попавших в Преисподнюю жён…

Тугое свинцовое небо вяло сочилось прохладным дождём, он задумчиво барабанил по шкуре зонта, меланхолично скрипели колёса велосипеда, и колонне брошенных машин всё так же не было видно ни конца, ни края.

— Но ты ведь не просто так в Москву надумал идти? — спросил Ванька, отрывая ножку зажаренной на костре птицы, которую он сам подстрелил из лука.

— Я об этом думал все последние двадцать лет. Жил в этом нашем посёлке и мечтал, что однажды смогу бросить всё и отправиться в Москву. Жена не пускала. Вторая жена, с которой я уже после войны сошёлся, после того, как Владивосток увидел. А теперь вот она умерла… Ничто меня больше в нашем посёлке не держит. Детей у нас не было, из-за облучения, наверное, то ли у неё, то ли у меня с этим неладно стало. А зачем мне в Москву? Тут разве так объяснишь… Если в двух словах, то не верю, не могу и не хочу верить, что от нашей страны совсем ничего не осталось, кроме двух-трёх десятков разбросанных вдоль этой трассы дичающих деревень. Я сам должен убедиться, что ничего больше нет, ни Иркутска, ни Новосибирска, ни уральских городов… Но главное — быть того не может, чтобы Москва вся погибла. Ведь там и бомбоубежища были противоатомные, и противоракетная оборона, и правительственные бункеры, и склады продовольствия на десятки лет, и законсервированные центры гражданской обороны по борьбе с последствиями радиационных загрязнений… Мы же к такой войне с пятидесятых годов прошлого века готовились! Невозможно, невероятно, чтобы нас застали врасплох, чтобы полностью уничтожили!

— Да вот же мы, никуда не делись, — возразил Ванька гордо. — Ты ещё Семёновки нашей не видел! У нас знаешь какой частокол высоченный! А летом иногда по два урожая собираем, еды вдоволь, на всю зиму хватает!

— Дикарей видел уже? — спросил ни с того ни с сего Серафим Антонович.

— Ну, видел…

— Вот вы их как зверей бьёте… А они ведь не звери. Они такие же люди, как мы с тобой. Им только одного не достаёт. Цивилизации. Языка у них нет, понимаешь? Культуры. Памяти. Опыта предыдущих поколений. И в посёлках, сколько я их видел по пути, люди забывают… Всё забывают. Стариков ещё кое-где слушают, но те сами путаются, а кто ни черта и не знает. Верят в каждой деревне в своего бога, про войну и, вообще, про то, что произошло, толком никому неизвестно. Начинаешь рассказывать — зачем нам, говорят, дело прошлое. Электричества нет нигде, да что электричество! Железо изготавливать не умеют. С этим ведь как? Забываешь за век, заново учишься ещё миллион лет. Читать умеют только в трёх деревнях, считать до ста — в пяти. Никому ничего не надо. Забудут, всё забудут. Ещё два поколения — и вернёмся в раннее средневековье. А там и до каменного века недалеко. А Москва… На Москву вся надежда. Где же цивилизация, как не там? А я, прежде чем вслед за женой отправлюсь, хочу понять: возродимся, или нет? Думаю, в Москве обязательно должны были люди остаться. Учёные, военные, артисты, инженеры, профессора, правители, в конце концов. Ты не представляешь себе, что это за город, Москва! Я там всего три раза был, сначала в школе на экскурсию ездил, потом в армии через неё проезжал, ещё срочником, и потом с первой женой, в медовый месяц. Огромная, блестящая, богатейшая… Красная площадь одна чего стоит, или высотки сталинские, или Москва-сити! А народу сколько! И чтобы всё это сгинуло? Не могу я в такое поверить…

— У них там, наверное, овощи круглый год растут? — Ванька попытался представить себе такое великолепие.

— Да что там овощи, — отмахнулся от него старик. — Там все знания наши накоплены, там должны жить люди, которые могут их передать дальше, чтобы не одичали, чтобы в неандертальцев не превратились. Правительство должно оставаться какое-то! Наши мне говорили: были бы министры, президент, добрался бы кто-нибудь и до Дальнего Востока — власть Москвы восстанавливать. Но я думаю, никто не поедет оттуда. В чём смысл? За Уралом и раньше-то ничего особенного не было, а сейчас и подавно. Пустота… Тайга… Болота.

Он так и не притронулся к птице, которую ему гордо протянул Ванька, и тот теперь с беспокойством наблюдал, как редеет ароматный пар, поднимающийся от остывающей аппетитной мясистой ножки.

— Если нашей стране суждено возродиться, всё пойдёт из Москвы. И если правительство ещё действует, ему необходимо сообщить, что происходит на Дальнем Востоке! — кто-то словно раздул два угля в глазах старика; Ванька начинал понимать, откуда в нём бралась так несвойственная его возрасту сила и воля.

Они сидели в кузове военного грузовика, укрывшись от хлещущего дождя под истрёпанной брезентовой крышей, натянутой на железные обода; передние колёса были вывернуты в сторону — водитель, наверное, хотел выехать из затора, в который попал, пока не понял, что сзади в него упираются уже десятки машин, и назад дороги нет. Издалека покрытый облупившейся тёмно-зелёной краской «Урал» напоминал тушу сдохшего от голода чудища с ввалившимся брюхом и выпирающими рёбрами.

Над болотами стлался молочный туман. Вместе с солнцем уходило тепло, из прорех в брезенте тянул промозглый сквозняк. Далеко с севера, из сердца топей, донёсся, умноженный сырым эхом, чей-то громогласный рёв, от которого разом поперхнулись тысячи разошедшихся не на шутку лягушек; Ваньку пробрал озноб, старик встревоженно прислушался и выглянул наружу. Волкодав лежал на полу, прижав уши, и тихонько поскуливал.

— Сегодня дальше не пойдём, — решил Серафим Антонович, затаскивая внутрь свой велосипед. — Что-то мне это не по душе. Туз себя странно ведёт. От греха подальше…

Он зажёг фитиль в своей лампе и подвесил её на проволоке к одному из железных рёбер кузова. У дождя было одно определённое преимущество: всю назойливую мошкару прибило к земле, и можно было использовать фонарь, не опасаясь, что он привлечёт тучи гнуса.

Старик свернул себе папиросу, задымил и задумался о чём-то своём, но Ваньке сидеть молча в сгущающемся сумраке было невыносимо тягостно.

— А куда ваша лодка пошла, в конце концов? — спросил он.

— Во Владивосток, в порт приписки. Там уже, конечно, ни порта, ни города — океан слизнул всё, как детские песочные замки. Уровень радиации такой, что на поверхности дольше получаса оставаться страшно. Погрузились снова, отошли от него подальше, на сто пятьдесят километров. Там бухта хорошая, защищённая, и в ней рыбацкий посёлок стоит. Не знаю, что с жителями произошло, но только они всё бросили и исчезли. Мы сначала боялись, что бактериологическое оружие какое-то по всему побережью применили, потому что людей на нём поначалу совсем не было. Но нет, ничего, за неделю никто не заболел. Потом уже выяснилось, что многие вглубь континента бежали, боялись вражеского десанта. Поставили мы атомоход на прикол, деревню в порядок привели. Там дозиметры тоже, конечно, щёлкали, но всё же не так, как во Владике. И вообще, не оставаться же навек на дне морском… Нам очень повезло, что война нас застала в самом начале боевого дежурства. Топлива было больше чем на полгода, а мы и четырёх месяцев не проплавали. Протянули кабели от лодки на берег, электричество провели. До сих пор почти во всех домах свет есть и электроплиты, фены всякие… По всему побережью собирали. Как, кстати, и баб… Опасно, понятное дело, всё-таки реактор без технического надзора, только наши бортинженеры за ним следят… Детей своих теперь вот учат. Вот у нас там посёлок так посёлок! Укрепрайон настоящий, что там ваша Семёновка! Тоже всякого повидать пришлось за двадцать лет, будь спокоен. Вначале-то ничего, вся живность притихла, а вот лет через пять, шесть — такое началось! И особенно в море. Например, однажды…

Пёс поднял уши торчком, потом вскочил и глухо зарычал. Старик поспешно задул лампу и достал из рюкзака похожее на бинокль устройство, которое, как Ванька с изумлением догадался, позволяло видеть ему в темноте. Потом проверил своё оружие, раздавил самокрутку и знаком приказал мальчишке лечь.

— Дикари, — шепнул он. — Из Биробиджана, что ли? Следили за нами, наверное. Изготовились к охоте. На кой чёрт мы им сдались?

Хотя деревенским и удалось одержать над дикарями победу, и в Семёновке, и в Матвеевке все понимали, что на их стороне просто была удача. Если бы людоедов не застали врасплох, перебив почти всех во сне, исход сражения был бы неизвестен. Хотя дикарей было и меньше, дрались они отчаянно, силой обладали нечеловеческой, и лес чувствовали куда лучше местных охотников. Ванька вовсе не был уверен, что дикари были обычными людьми, как утверждал Серафим Антонович; какой человек может в три секунды чуть не взлететь на вершину столетнего дуба или убить опытного бойца, метнув в него отломанную ветку? Боялись их в деревне, до дрожи боялись, как лесных духов, как злых демонов, от того с такой жестокостью расправились и с ними, и с самками их, и с детёнышами, чтобы избавиться от них раз и навсегда, как от ночного кошмара.

И вот они здесь, меньше чем в неделе пути от деревни. Неужели Дорога — это их земля? Не потому ли пропадали все путешественники, уходившие по ней налево, на запад?

— Пятнадцать… Восемнадцать… Двадцать три, — шёпотом считал старик. — Ну, парень, если мы с тобой уцелеем, это будет просто чудо господне. У моего калаша три рожка, но ночью я больше половины в молоко засажу. Это тебе не по непуганым волкам стрелять, как в тире. Эти хитрые… Расходятся уже, окружают.

Одну из отрезанных голов у ворот деревни нашёл Ванька со своим дружком, так получилось. Встали пораньше, собрались на речку, рыбачить, несмотря на родительский запрет без взрослых к Матвеевке не ходить. Еле добудились до заснувших стражников на вышке, нетерпеливо проскользнули в щель открывающихся створок, и сразу же, трясясь и обливаясь холодным потом, спрятались обратно.

У Тамары Сергеевны была тощая своенравная коза, надоя с неё не было почти никакого, одна головная боль — всё время срывалась с привязи и убегала. Но добрая старушка, сама с трудом сводившая концы с концами, никогда не жалела вкусного жирного козьего молока, чтобы побаловать деревенских ребятишек. Частенько забегал к ней вечером и Ванька, когда помладше был — выпить полстакана и дать потрепать себя по белобрысой макушке. Поэтому, несмотря на то, как страшно была изуродована её голова, Ванька сразу узнал её. Накануне коза опять сбежала и старуха до ночи бродила по окрестностям, разыскивая своё единственное достояние…

Коротко свистнул дротик, и, выбив щепки, застрял в заднем борту кузова. Серафим Антонович прошипел неразборчивое проклятие, прижал рукой ко дну порывающегося выпрыгнуть из машины пса, потом приник к прикладу, придерживая у глаз свой чудо-прибор, и спустил курок. Оглохший от грохота, Ванька в конец перетрусил и забился в дальний угол кузова. Тоскливый вопль перебил раскатывающееся над топями эхо выстрела. Старик прицелился и дал короткую очередь, но на этот раз, кажется, мимо.

Что-то ударило в капот и загремело по крыше кабины.

— Сверху! — закричал Ванька, оцепенело глядя, как с треском расходится распарываемый ножом брезент.

Но было поздно. В дыре показалась косматая голова, и через мгновенье согнутая жилистая фигура уже была в кузове. В нос ударил резкий неприятный запах. С коротким рыком волкодав метнулся ему навстречу, сомкнув челюсти на руке с ножом, а потом вцепился дикарю в горло, захлёбываясь в хлынувшей крови.

Однако бой уже был проигран. Старик успел сделать ещё пару выстрелов, но потом автомат заклинило, и он, чертыхаясь, отшвырнул его, выхватив свой широкий нож. Пробив брезент, в кузов влетело несколько дротиков, один из которых прошёл насквозь чуть не в трёх пальцах от Ванькиной головы. Он вздрогнул и зажмурился: умирать с закрытыми глазами было не так страшно…

И тут грузовик затрясся, словно в агонии, сбрасывая с себя, как насекомых, вскочивших на крышу людоедов, зашатался, и чуть не рухнул набок. Снаружи раздался тяжёлый всплеск, потом скрежет и грохот разлетающихся с Дороги машин, и, наконец, чудовищный, невообразимый рёв, от которого у Ваньки заложило уши и стало горячо и мокро в штанах.

Пересиливая себя, он приподнялся и на четвереньках прополз к заднему борту, откуда Серафим Антонович сквозь располосованный на ленты брезент остолбенело наблюдал за происходящим на Дороге.

Из ближайшего болотца, вроде того, по которому Ванька полтора часа назад бегал, охотясь за утками, на Дорогу выползла, вывалилась громадная, блестящая в лунном свете туша, больше всего напоминавшая полный воды курдюк с десятком похожих на хлысты щупалец. Подтягиваясь ими, разметая в стороны ржавые автомобили, создание выбралось на середину шоссе и теперь шарило своими хлыстами вокруг, загребая и отправляя в невидимую пасть вопящих от ужаса, извивающихся дикарей.

Оставшиеся в живых бросились было бежать обратно на восток, но щупальца преграждали им путь, нагромождая машины, отыскивая одних, спрятавшихся под грузовиками, словно консервные банки потроша незапертые легковушки, в которых пытались укрыться другие, переползая вслед за бегущими, и, давая Ваньке тень надежды, постепенно отдаляясь от их «Урала».

Кошмарная охота продолжалась не больше пятнадцати минут. Насытившись, монстр вернулся на обочину, нащупал ближайшее болото и, подняв фонтан брызг, перетёк в него. Один из хлыстов задержался ещё на Дороге; чудище выдернуло из камышей скорченную человеческую фигурку, ударило её об асфальт и утащило за собой, в трясину, испустив последний рёв.

Серафим Антонович сидел, тяжёло дыша и держась за сердце, а его пёс, прижав уши, подполз поближе и вылизывал ему ладонь другой руки. Ванька утер стекающую по подбородку слюну и ощупал штаны. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем он сумел выдавить из себя первые слова.

Часть 4

— Оно не вернётся?

— Ты меня спрашиваешь? Я такую дрянь впервые за шестьдесят лет жизни лет вижу. Вернётся она или нет, сегодня дальше я уже идти не смогу. Сердце пошаливает…

Набрав воздуха, старик приподнялся и выглянул из кузова.

— Кажется, волосатых больше не осталось. То ли оно их всех пожрало, то ли часть успела удрать. А я, если честно, думал всё, каюк. Неисповедимы пути Твои, Господи… — он изможденно откинулся на стенку.

— Тебе шестьдесят лет? — Ванька твёрдо умел считать до ста, мать научила, и вполне мог представить себе, насколько этот удивительный человек старше обоих долгожителей из его деревни.