Михаил Горбачев

Как это было:

Объединение Германии

Предисловие

Объединение Германии – одно из крупнейших событий второй половины XX столетия. Все десять лет с той поры оно остается предметом пристального внимания историков, политологов, дипломатов, публицистов. О нем продолжают высказываться политики, в том числе те, кто имел к нему прямое отношение не только в Германии и России.

В связи с юбилеем интерес к этой исторически и политически столь значимой теме значительно возрос. Ей посвящены серьезные научные проекты, конференции, осмысливаются итоги десятилетия, на выходе новые книги. Тема объединения постоянно присутствует в средствах массовой информации.

Поскольку к объединению Германии я имел прямое отношение, то счел долгом поделиться размышлениями о германском вопросе в этой книге. Она нужна и потому, что мои взгляды на германскую проблему, их эволюция во времени, мои намерения, мотивы и реальные причины, по которым я действовал так, а не иначе, нередко искажаются. Происходит это из-за недостатка знаний о предмете, по неосведомленности о некоторых деликатных вещах, а чаще же в угоду политической конъюнктуре или вследствие заведомо негативного отношения к перестройке и вообще к моей политике, персонально ко мне. Тут уже не до фактов, тут лишь бы похлеще выразиться. Этим занимаются некоторые ангажированные российские авторы. Увы! Необъективную интерпретацию кое-каких важных моментов, а может быть, и сознательное искажение истины я обнаружил также в заявлениях и мемуарах тех, кто были моими партнерами в деле объединения Германии.

Этой книгой я хочу поставить и читателей, и пишущих на темы, связанные с объединением Германии, перед лицом фактов и обстоятельств тех лет. В этом нуждаются прежде всего те, кто действительно хочет понять, как было на самом деле. Ну а с теми, кто запрограммирован и впредь спекулировать на этой теме, просто бесполезно вести серьезный разговор. Однако их легче будет уличать во лжи.

При подготовке книги я вновь перечитал подробные записи бесед с Гельмутом Колем, Гансом Дитрихом Геншером, Джорджем Бушем, Джеймсом Бейкером, Маргарет Тэтчер, Франсуа Миттераном, Джулио Андреотти, руководителями ГДР Эрихом Хонеккером, Эгоном Кренцем, Гансом Модровом, Лотар де Мезьером, другими деятелями, просмотрел стенограммы, восстановил в памяти содержание документов, многое припомнил по своим заметкам, обговорил кое-что с осведомленными людьми. (В ряде случаев, мне кажется, удалось сообщить нечто существенно новое.)

Изложению ключевых моментов объединения и событий, с ним связанных, я счел нужным предпослать информацию о том, как и почему возник германский вопрос в результате Второй мировой войны, какие позиции занимали державы-победительницы, чем руководствовались их ведущие политики, какое наследство они и сами немцы оставили тем, кому история уготовила этот вопрос решать.

Из материалов, на которые я опираюсь, следует, что Советский Союз был против расчленения Германии как одного из главных итогов войны. Но «холодная война» сделала невозможным решение германского вопроса до того, как в СССР началась перестройка.

Глава первая.

Германский вопрос после войны

Мое поколение – люди, которым перевалило за 60. Наша главная отличительная черта – все мы дети войны. Хотя ясно, что основную ее тяжесть вынесли наши отцы, старшие братья и, конечно, матери. И тем не менее она – со всеми смертями, горем и лишениями – легла и на наши, еще не окрепшие плечи, формируя, а иногда и калеча детское сознание.

Немалое значение имело то, что война, на которую пришлось наше детство, была не обычной войной, но ожесточенной битвой народа за свое существование. Фашисты, развязав войну против нас, имели четко поставленную цель – ликвидировать жертву своей агрессии: и государство, и народ. (Теперь это подтверждено документально.) Эта цель определяла и методы ведения войны, и поведение оккупантов. И даже тот, кто не очень разбирался в большой политике, не интересовался ею, понимал: вопрос стоит так – быть или не быть.

Воспоминания детства

Когда разразилась война, мне едва исполнилось 10 лет. Я отчетливо помню, как все начиналось. Помню напряженные, окаменевшие лица родителей, узнавших по радио, что немецкая авиация бомбила наши города, а немецкие войска вероломно, без объявления войны, перешли государственную границу. Помню многоголосый плач женщин, провожавших на войну своих близких. И скоро стали приходить «похоронки» на погибших на фронте.

Хотя поначалу наш край находился далеко от линии фронта, жизнь становилась все тяжелее, В сельском магазине исчезли товары. Все труднее было прокормить скотину, да и самих себя. Помню тревожные разговоры старших о том, что события на фронте развиваются совсем не так, как предполагалось.

После разгрома немецких войск под Москвой появилась надежда одолеть врага, но с середины 1942 года положение снова стало угрожающим. Летом немецкие войска прорвались в излучину Дона. Фронт приближался и к нашему селу, а в августе прошел через него и переместился под город Орджоникидзе (ныне Владикавказ). Вся территория Ставрополья была оккупирована.

Тяжкое и опасное время: ожидание, что в любой день произойдет что-то страшное. На селе хозяйничали наемники из Западной Украины да дезертиры из Красной Армии, взятые оккупационными властями на службу полицаями. В нашей семье ожидали самого худшего: семья коммуниста.

По всем признакам в январе 1943 года в оккупированных местностях готовилась расправа над неблагонадежными. Спас нас разгром немецких полчищ, окруженных под Сталинградом. Опасаясь второго «котла», немецкое командование стало спешно выводить войска с Северного Кавказа. 21 января 1943 года Красная Армия завершила освобождение Ставрополья. Фронт покатился на запад. Но впереди были еще почти два с половиной года войны.

В мае 45-го пришла Победа, добытая страшной ценой: десятками миллионов жизней и беспрецедентными разрушениями. До сих пор люди в миллионах семей во всем мире помнят о пережитых потрясениях.

Кажется, прошедшие через такую войну политики и на Востоке, и на Западе, оказавшись у власти, не должны были допустить «холодной войны». Но возобладала логика идеологической непримиримости. И только мое поколение – дети войны – смогло выйти на новую политику и внутри страны, и в международных отношениях. На сделанный ими выбор огромное влияние оказала война, которую они пережили, видели своими глазами.

Сейчас, вспоминая о том тяжелом времени, я пытаюсь восстановить, каким было наше тогдашнее отношение к немцам и Германии. Было бы лицемерием утверждать, что все произошедшее – бедствия и унижения – не отложили глубокого отпечатка на мое, и я бы сказал больше, наше тогдашнее сознание. Оно было враждебным. И это было так, хотя еще в ноябре 41-го были сказаны известные слова Сталина: гитлеры приходят и уходят, а народ немецкий, немецкое государство остаются. Новое отношение к немцам пришло потом. Должно было поработать время.

Запрограммированный раскол

Развязав Вторую мировую войну, фашистский режим реанимировал антигерманские настроения в западной части Европы. Они всячески подогревались влиятельными кругами Западной Европы, которые до того, как фюрер двинул свои армии не на Восток, а на Запад, активно флиртовали с фашистским режимом Германии. Теперь был сделан поворот на 180 градусов.

Эти круги отнюдь не были безликими. В Великобритании, в частности, наиболее ярким выразителем антигерманских настроений был заместитель главы британского Форин Офиса Р. Ванситтарт, которого иронически называли «пожирателем немцев». В своих выступлениях по Би-би-си, в лекциях, а позже и изданной книге «Корни зла» он не делал различия между Германией и нацистским режимом. «Гитлеровская Германия, – писал он, – это неуклюжее и бессмысленное выражение. Просто Германия – вот против кого мы сражаемся… Германия – это государство-жулик, а легенда о „другой Германии“ – тяжелый и опасный грех». Ванситтарт требовал полного уничтожения Германии как национального государства. После ее поражения, считал он, там не должно быть собственного правительства. Германию следует «децентрализовать», то есть расчленить.

Между тем Ванситтарт в 1940 году возглавил правительственный подкомитет по военным целям, в функции которого входила разработка послевоенной политики Великобритании.

Решительным сторонником ликвидации Германии как влиятельного субъекта европейской политики был первый лорд британского Адмиралтейства, военно-морской министр Д. Паунд. Беседуя с заместителем государственного секретаря США С. Уэллесом в первый год войны с Германией, он предложил следующий рецепт решения германского вопроса: разделить страну на ряд малых государств, разрушить Берлин и оккупировать в течение 50 лет остальные крупные германские города.

В Соединенных Штатах ведущую роль в выработке принципов послевоенной политики по отношению к Германии играла Комиссия по разработке основ справедливого и прочного мира с небезызвестным Джоном Фостером Даллесом во главе. В 50-е годы он зарекомендовал себя как яростный сторонник единства Германии и таким остался в памяти многих немцев. Однако ставшие впоследствии известными материалы его личного архива недвусмысленно свидетельствуют, что, руководя той комиссией, он вынашивал такие варианты «наказания и расчленения» Германии, которые по своей радикальности и жесткости не уступали планам Ванситтарта. Своего рода дополнением к планам Даллеса служил появившийся несколько позже, в 1944 году, план министра финансов США Моргентау, основной смысл которого сводился к полному уничтожению германского промышленного потенциала, превращению Германии в «страну полей и пастбищ».

Разумеется, далеко не все в Великобритании и США разделяли подобные взгляды на будущее Германии. Тем интереснее проследить, каковы были официальные позиции этих держав в годы Второй мировой войны и по ее окончании.

На конференции в верхах, состоявшейся в Тегеране в конце ноября – начале декабря 1943 года, идею послевоенного расчленения Германии активно отстаивал президент США Рузвельт. Согласно плану, который, по его словам, был составлен им лично, Германию следовало бы разделить на пять независимых государств и два района (Гамбург и зона Кильского канала), которые могли бы быть переданы под управление держав-победительниц или Организации Объединенных Наций. Кроме того, из состава Германии должны были быть выделены Рурская и Саарская области, которые также предполагалось поставить под контроль ООН или «европейских попечителей».

Эта идея в принципе была поддержана Черчиллем, который предложил участникам конференции свой вариант послевоенного разделения Германии.

Англо-американской конференции на высшем уровне, состоявшейся в Квебеке 11 – 19 сентября 1944 года, делегация США представила план Моргентау в качестве возможной основы совместной политики в отношении Германии. План нашел поддержку со стороны Черчилля. Впоследствии, уже будучи в отставке, Черчилль всячески оправдывался, утверждая, что Рузвельт и Моргентау прямо-таки вынудили его дать согласие на этот план, который он называл «ужасным документом». Однако, судя по источникам, сам Черчилль деятельно работал над планом Моргентау и даже лично внес в текст документа слово «пасторализация», которое должно было адекватно отразить намерение превратить Германию в «страну пастухов».

К идее расчленения американская делегация неоднократно возвращалась и в дальнейшем. На Ялтинской конференции руководителей СССР, США и Великобритании (4 – 11 февраля 1945 года) Рузвельт вновь подтвердил, что раздробление Германии на пять или даже семь государств – хорошая мысль и что он не видит иного выхода.

Черчилль на этот раз не был столь категоричен. Тем не менее, как следует из протокольных записей, он выразил в основном согласие с идеей, высказанной Рузвельтом, хотя и уклонился от поддержки каких бы то ни было конкретных планов. Его позиция сводилась к тому, что безоговорочная капитуляция дает союзным державам право самим «определять судьбу Германии». Кроме того, по предложению Черчилля, поддержанного Рузвельтом, было решено создать специальный комитет по послевоенным вопросам Германии, который должен был обсудить и вопрос о расчленении.

На Потсдамской конференции великих держав, состоявшейся уже после капитуляции нацистской Германии (17 июля – 2 августа 1945 года), тема расчленения звучала приглушенно. Этому способствовал ряд обстоятельств – в том числе опасения США и Великобритании в связи с чрезмерным усилением позиций Советского Союза. Немалую роль сыграла смена ведущих действующих лиц. В связи с скоропостижной смертью Рузвельта Соединенные Штаты представлял Г. Трумэн, а Великобританию – К. Эттли, сменивший проигравшего выборы Черчилля. Новые руководители, пытаясь утвердить свои позиции, спешно корректировали подходы своих предшественников. Тем не менее американцы прибыли на конференцию с заранее подготовленным меморандумом. В нем в числе целей значилось географическое расчленение Германии.

Весьма жесткой в вопросе Германии была позиция Франции. Как следует из записи беседы председателя временного правительства Франции генерала де Голля со Сталиным (2 декабря 1944 года), французская сторона настойчиво подчеркивала необходимость для французов располагать впредь «линией прикрытия» против германской угрозы. «Для французов, – говорил де Голль, – такой линией, которая бы осуществила географическую и историческую возможность прикрытия Франции, является река, которая называется Рейном. Французы полагают, что по всем соображениям Рейн должен быть окончательным барьером на востоке против Германии и германской угрозы».

На замечание Сталина, что в таком случае в состав Франции должны были бы быть включены Пфальц и Рейнлянд, де Голль ответил: «…Было бы хорошим решением, если бы Рейнская область была отделена от Германии и присоединена к Франции. Может быть, для северной ее части, то есть для бассейна Рура, следует установить другой режим – не французский, а международный. Что же касается Рейнской области вообще, то она должна быть отделена от Германии и присоединена к французской территории».

Спустя несколько дней в другой беседе, возвращаясь к этой же проблеме, де Голль вновь настойчиво подчеркивал: «Германский суверенитет не должен переходить через Рейн».

О необходимости территориальных перемен на европейском Западе в качестве гарантии от германской угрозы неоднократно говорили и другие официальные представители Франции. «Никакая система союзов, никакая организация безопасности не могут явиться достаточной гарантией, если мы оставим в центре Европы Германию, сохранившую свои прежние границы, сохранившую контроль над своими естественными богатствами и своим промышленным потенциалом», – подчеркивал, например, в своей речи на заседании Временной консультативной Ассамблеи министр иностранных дел временного правительства Франции Ж. Бидо.

Очевидно, что исключительно важную роль в ходе и исходе дискуссий относительно целостности будущей Германии играла позиция Советского Союза. Официальный подход советских властей к этой проблеме был изложен Сталиным в ряде выступлений.

3 июля 1941 года, обращаясь по радио к народу в связи с нападением Германии на СССР, он говорил: «В этой великой войне мы будем иметь верных союзников в лице народов Европы и Америки, в том числе и германского народа, порабощенного фашистскими заправилами».

В опубликованном 23 февраля 1942 года приказе Сталина, посвященном Дню Красной Армии, отмечалось: «Было бы смешно отождествлять клику Гитлера с германским народом, с германским государством». В этом же приказе подчеркивалось, что у советских людей и Красной Армии «нет и не может быть расовой ненависти к другим народам, в том числе и к немецкому народу». Та же мысль присутствовала в обращении Сталина к народу 9 мая 1945 года в связи с капитуляцией нацистской Германии. «Советский Союз, – говорилось в этом обращении, – торжествует победу, хотя он и не собирается ни расчленять, ни уничтожать Германию».

Последующие документальные публикации несколько подпортили образ Сталина как последовательного сторонника единства Германии. Так, У. Черчилль, пытаясь смягчить негативное впечатление, которое произвела на европейскую общественность его первоначальная позиция в отношении Германии, привел в своих мемуарах, появившихся в 1950 году, следующую выдержку из отчета министра иностранных дел Великобритании А. Идена о переговорах с высшим советским руководством в Москве (декабрь 1941 года): «16 декабря Сталин изложил довольно детально, каковы, по его мнению, должны быть послевоенные границы в Европе, и, в частности, свои идеи относительно обращения с Германией. Он предложил восстановить Австрию как самостоятельное государство, отделить Рейнскую область от Пруссии в качестве самостоятельного государства или протектората и, возможно, создать независимое государство – Баварию. Он также предложил передать Восточную Пруссию Польше и возвратить Судетскую область Чехословакии…»

В сборнике документов Тегеранской конференции, опубликованном в США в 1961 году и содержавшем американский вариант протокольной записи переговоров, присутствует несколько ссылок на то, что, реагируя на англо-американские предложения расчленить Германию, Сталин выразил согласие с содержавшимся в них подходом.

В другом сборнике, посвященном уже Потсдамской конференции, также содержащем американскую версию, помещена справка, подготовленная помощником начальника штаба верховного главнокомандующего вооруженными силами США адмирала У. Д. Леги – Дж. Элси. В справке приводится информация, поступившая от У. Черчилля, относительно итогов англосоветской встречи, состоявшейся в Москве в октябре 1944 года. Согласно этой информации, беседуя с министром иностранных дел Великобритании А. Иденом, Сталин выступил за создание южногерманской федерации со столицей в Вене, за отделение Рура и Саара от Пруссии и образование сепаратного государства в Рейнской области.

Советская версия официальных переговоров «большой тройки» излагает позиции своей делегации несколько иначе, чем американская. Согласно записи тегеранских бесед Сталин не ставил вопроса о расчленении Германии и тем более не высказывал предпочтения такому решению ни в варианте Черчилля, ни в варианте Рузвельта. На вопрос Черчилля: «Маршал Сталин предпочитает раздробленную Европу?» – последовал существенно иной, чем в американском варианте, ответ: «При чем здесь Европа? Я не знаю, нужно ли создавать четыре, пять или шесть самостоятельных германских государств. Этот вопрос нужно обсудить. Но для меня ясно, что не нужно создавать новые объединения» (явная критическая реакция на черчиллевскую идею создания Дунайской федерации с участием южногерманских земель. – М.Г.).

Поскольку те и другие документы были опубликованы в годы «холодной войны», когда ФРГ стала союзником по НАТО, нельзя исключать, что над ними были произведены манипуляции, призванные выставить в неблагоприятном свете позицию Советского Союза. Тем не менее и те и другие позиции поддаются логической реконструкции.

Очевидно, Сталин, учитывая сложные отношения в самой антигитлеровской коалиции, не хотел конфликтовать со своими партнерами еще и по вопросу целостности Германии и изредка подыгрывал своим собеседникам. Вместе с тем он считал необходимым периодически публично фиксировать свою позицию по вопросу германского единства.

Разумеется, жестокому и прагматическому политику сантименты были чужды изначально. Сталиным двигали безусловно понимаемые им устойчивые геополитические и исторические интересы России, а следовательно, и Советского

Союза. Если для Великобритании Германия всегда была главным конкурентом в борьбе за лидерство в континентальной Европе, для США – препятствием на пути достижения доминирования на европейском пространстве, для Франции – постоянной угрозой ее восточным провинциям, то Советскому Союзу она представлялась фактором внешнеполитического равновесия в Центральной Европе, противовесом чрезмерному англо-американскому влиянию на континенте. Но для того, чтобы сыграть эту роль, нужна была Германия, дружественно настроенная к СССР и миролюбивая – и в то же время достаточно сильная, чтобы проводить самостоятельную политику.

Думаю, что соображения такого рода наложили свой отпечаток и на позиции советского руководства в германском вопросе в первые послевоенные годы.

Подробный рассказ о маневрах в вопросе о послевоенном устройстве Германии, который я предложил вниманию читателей, не направлен на то, чтобы обвинить или обелить участников тогдашних переговоров. Вообще, я не намерен брать на себя роль прокурора, владеющего истиной в последней инстанции. Вместе с тем строить фигуру умолчания по поводу не всегда приятных сюжетов – значит лишать себя возможности выявить действительные побудительные мотивы политических действий, а следовательно – понять смысл событий.

Разумеется, на конференциях «большой тройки», составлявшей стержень антигитлеровской коалиции, обсуждались все важные вопросы.

В этом несложно убедиться, обратившись к текстам соглашений, заключенных на конференциях трех великих держав.

Документы такого рода были детищем сложного компромисса. Это касается и Потсдамского соглашения. Этим объясняется абстрактность и расплывчатость отдельных формулировок, таивших в себе зародыш разногласий. Тем не менее основная направленность Соглашения была вполне определенной. В документе однозначно указывалось на то, что «союзники не намерены уничтожить или ввергнуть в рабство немецкий народ».

В разделе, определявшем экономические принципы союзных держав, особо отмечалось, что в период оккупации Германия должна рассматриваться как единое экономическое целое.

Соглашение предусматривало также осуществление развернутой программы демилитаризации и демократизации Германии. Главные пункты этой программы:

1. Вся политическая жизнь Германии должна быть перестроена на демократический лад, причем германскому народу следует предоставить все возможности самому осуществить реконструкцию своей жизни на демократической, мирной основе.

2. Германский милитаризм и фашизм должны быть навсегда уничтожены, чтобы Германия никогда больше не угрожала своим соседям или сохранению мира во всем мире.

3. Должны быть уничтожены немецкие монополистические объединения, поскольку именно они несут главную ответственность за развязывание двух мировых войн.

4. Незамедлительно должна быть начата подготовка к разработке мирного договора, а впоследствии – заключен мирный договор с Германией, отвечающий принципам Потсдамского соглашения.

Учитывая конкретную ситуацию, в которой принималось Соглашение, перечисленные выше задачи вряд ли могут быть оспорены – даже если оценивать их в исторической ретроспективе. Вместе с тем, зная последующий ход событий, нетрудно увидеть в Соглашении серьезные просчеты, снизившие эффективность этого документа и расчистившие дорогу негативным процессам. И некоторые из этих просчетов были непосредственно связаны с отрицательным отношением к германскому единству.

Так, например, несомненным недостатком Соглашения было то, что в нем отсутствовало ясное указание на необходимость незамедлительного создания центрального германского правительства. А ведь в 1945 году расхождения между союзниками по антигитлеровской коалиции не были столь существенными, как после начала «холодной войны». Если бы в это время в Германии возникло центральное правительство, оно, действуя в качестве своего рода скрепы германского единства, могло бы помешать вовлечению немцев в противостояние великих держав. В результате восстановление суверенной единой Германии стало бы реальностью гораздо раньше. И это имело бы далеко идущие последствия.

Судя по имеющимся документам, советская делегация на Потсдамской конференции поднимала вопрос о центральном германском правительстве, однако, натолкнувшись на противодействие партнеров, не стала настаивать на своем. В результате по предложению американской делегации рассмотрение вопроса было отложено. Вместо центрального правительства было решено создать на германской территории «некоторые существенно важные центральные германские административные департаменты», в частности в области финансов, транспорта, коммуникаций, внешней торговли и промышленности. Практически из этого в конце концов ничего не вышло.

Неприятие центральной немецкой власти придало негативное содержание решению о членении Германии на оккупационные зоны, принятому в Ялте и закрепленному в Потсдаме. При наличии центральной немецкой власти такое членение выступало бы как преимущественно техническое, временное решение. Но при отсутствии ее разграничительные линии между оккупационными зонами превращались в своего рода границы. При этом чем значительнее были различия в политике, проводимой оккупационными державами, тем жестче становились барьеры, казавшиеся первоначально условными.

Выработанная в Потсдаме система совместного управления Германией четырьмя оккупирующими державами, созданный Контрольный совет для совместного рассмотрения вопросов, затрагивающих Германию в целом, могли стать работоспособными, если бы политика оккупационных держав совпадала по принципиальным вопросам. Но поскольку каждая зональная администрация, руководствуясь указаниями соответствующих правительств, действовала по своему усмотрению, ров между оккупационными зонами становился все шире. Контрольный совет был обречен.

Насколько серьезно расходились интересы партнеров по антигитлеровской коалиции, особенно видно по их отношению к репарациям. Западные державы не очень хотели, чтобы, получив репарации, Советский Союз быстро восстановил свой промышленный потенциал. Вместе с тем они добивались того, чтобы репарации выплачивались прежде всего путем поставок оборудования с демонтированных предприятий. Советский Союз был объективно заинтересован в поставках готовой продукции, производимой немецкой промышленностью. Но ни Соединенные Штаты, ни Великобритания не были заинтересованы в наращивании индустриальной мощи Германии, опасаясь ее возвращения на мировые рынки в качестве сильного конкурента. А при увеличении объема товарного производства для выплаты репараций это было бы практически неизбежно. Напротив, демонтаж германских промышленных предприятий представлялся им некоей формой осуществления идей, составивших в свое время стержень плана Моргентау.

Советский Союз же, для которого проблемы германской конкуренции на товарных рынках не существовало, мог бы извлечь немалую пользу из перспективной кооперации с немецким промышленным потенциалом, которая могла быть продолжена и после окончания репарационных поставок. Серьезная ошибка тогдашнего советского руководства, Сталина состояла в том, что он первоначально согласился с идеей репараций за счет демонтажа.

Это согласие повлекло за собой негативные последствия. Широкомасштабный демонтаж работавших предприятий, в основном в советской зоне, усиливал враждебность населения к оккупационной державе, то есть к Советскому Союзу. Спустя некоторое время советское руководство поняло свою ошибку и изменило первоначальную позицию. Однако дело было сделано, и вычеркнуть из сознания людей произошедшее оказалось невозможным.

Иными словами, последующий раскол Германии был как бы запрограммирован изначально различными подходами государств-победителей.

От идеи единства к «холодной войне»

Как это ни странно, но все свидетельствует о том, что ни у одной из держав, оккупировавших Германию и сыгравших решающую роль в определении ее судеб, не было сколько-нибудь цельной, продуманной линии поведения в германском вопросе.

Это относится и к политике Советского Союза. В ней без особого труда можно было выделить две взаимоисключающие установки. Первая определялась долгосрочными геополитическими интересами: Советскому Союзу важно было иметь в Европе дружественно настроенную, нейтральную Германию, которая уравновешивала бы игру противоположных сил на континенте и обеспечивала СССР своего рода прикрытие на случай, если бы партнеры в войне превратились в соперников, тем более – противников.

Эта линия предполагала ориентацию на окончательное искоренение последствий нацистского господства, последовательную демократизацию Германии и воссоздание германского единства. Вторая установка была обусловлена идеологическими стереотипами, укоренившимся представлением о необходимости использовать любую возможность для расширения сферы влияния социализма, причем под социализмом подразумевался советский образ политического и хозяйственного устройства.

Все сколько-нибудь принципиальные решения по германским вопросам принимались в Москве одним человеком – Сталиным. И колебания в этих вопросах, которые нельзя не заметить, были отражением колебаний в позиции самого вождя. Судя по всему, сразу после окончания войны основная ставка была сделана на первую установку. Из Москвы в адрес советской военной администрации в Германии, а также руководящих органов КПГ (а потом и СЕПГ) поступали указания не форсировать преобразования, выходящие за пределы наказания военных преступников и демократизации общественных отношений.

В советской зоне значительно раньше, чем в других, были восстановлены политические партии, в том числе те, которые четко выражали свой несоциалистический, буржуазный характер. Были возрождены германские профсоюзы. Стали выходить газеты и журналы, заработало радио. Показательно, что все общественные организации, разрешенные советской военной администрацией, избирая местом размещения своих центральных органов Берлин, подчеркивали тем самым свой общегерманский статус и в ряде случаев, по крайней мере на первых порах, действительно обладали таким имиджем.

На заседаниях Контрольного совета представители СССР неоднократно ставили вопрос о необходимости реализации Потсдамских соглашений в той их части, которая предусматривала создание центральных германских ведомств в хозяйственной сфере. Создание таких ведомств в советской зоне оккупации провозглашалось подготовительным шагом на пути их превращения в общегерманские.

По указанию Москвы советская военная администрация приняла решительные меры по искоренению и предотвращению преступных действий военнослужащих по отношению к гражданскому населению – тяжелого наследия последнего, крайне жестокого, этапа войны. Был значительно сменен личный состав размещенных в Германии вооруженных сил. Войска были переведены на строгое казарменное содержание.

Формирование немецких органов управления осуществлялось на основе не партийных, а прежде всего деловых критериев. Сотрудникам администрации было официально запрещено высокомерно-пренебрежительное отношение к немцам, что заметно контрастировало с тем, что утвердилось в западных зонах после приказа американской и английской администраций о запрете военнослужащим и чиновникам союзных держав допускать так называемую «фратернизацию» (неформальные отношения с немцами – вне зависимости от их социального статуса). Советские административные органы были ориентированы на активное содействие налаживанию нормальной жизни в подведомственных им регионах, восстановлению сельскохозяйственного и промышленного производства, ускоренной интеграции многочисленных переселенцев с территорий, отошедших Польше. Были предприняты меры по возрождению системы народного образования и культурных учреждений, по улучшению условий жизни интеллигенции.

Сейчас это звучит неправдоподобно, но многочисленные источники подтверждают, что в 1946 – 1947 годах, несмотря на тяготы последствий войны, население советской зоны жило в целом существенно лучше, чем в западной части Германии. Вот как описывал тогдашнюю ситуацию очевидец событий, известный английский исследователь Дж. Неттл: «Сравнение между Западной и Восточной Германией свидетельствует об относительном успехе русских. Значительные массы потребительских товаров, которые в Западной Германии появились лишь после денежной реформы 1948 года, гораздо раньше были выброшены на рынок в советской зоне. Общим состоянием в Восточной Германии в первой половине 1946 года были экономическая активность и надежда». Аналогичные оценки есть и в анализе других английских и американских исследователей.

Одним из последствий улучшающейся экономической обстановки в восточной части Германии явился поток добровольных переселенцев из западных в советскую зону. Прежде всего это были представители интеллектуальных профессий – врачи, деятели науки и культуры. Кроме того, многие жители западных зон приезжали на Восток для закупок, направляли родным детей на поправку и отдых. Конечно, Процветание советской зоны, даже по послевоенным меркам, было весьма относительным. Товаров и продовольствия едва хватало для собственного потребления в восточной зоне. Между тем свободное хождение денег и товаров неизбежно стало работать по принципу пылесоса – из западных зон поступали несчетные бумажные купюры, а на Запад уходили далеко не лишние на Востоке продовольствие и промышленные товары.

Чтобы помешать этому, 30 июня 1946 года по распоряжению советской военной администрации на границе между западными и советской зонами был введен режим строгого контроля за движением людей и товаров.

Контроль этот в действительности не был полным. Зональная граница не отличалась тогда особым обустройством. Кроме того, в ней существовала огромная брешь – свободный проход между секторами в Берлине, еще не разделенном на западную и восточную части. Предпринятые меры рассматривались всеми как временные.

В июле 1946 года, при рассмотрении на заседании Контрольного совета вопроса о создании общего «пула» хозяйств всех зон, советский представитель выразил готовность отменить введенные ограничения, но при условии, что каждый главнокомандующий примет меры, способные обеспечить включение в работу всех промышленных мощностей в своих зонах. Оставленное без положительного ответа, предложение повисло в воздухе.

Между тем введение административного контроля на зональной границе свидетельствовало о том, что продолжение несогласованной политики держав в различных зонах Германии может привести к их превращению в самодостаточные системы и в конечном итоге – к распаду государства.

В советской зоне все очевиднее стали проявляться практические последствия второй установки – курса на советизацию. К 1948 году он еще не стал определяющим, но уже начал оказывать заметное влияние на ситуацию в зоне. И это сразу же негативно сказалось и на экономическом положении, и на настроениях населения.

С другой стороны, в западных зонах оккупации, прежде всего американской и английской, политический курс продолжал колебаться между прежним подходом к поверженной Германии как конкуренту, которого следует максимально ослабить, и намерением использовать немецкий потенциал для противостояния Советскому Союзу в уже набиравшей темп «холодной войне».

В первые годы оккупации верх брал первый подход. Особенно явственно это проявлялось в американской зоне оккупации, прежде всего в Баварии. На протяжении первых лет оккупации военная администрация США решительно противилась возникновению партий, которые могли бы претендовать на общегерманское влияние. Им не разрешалось объединяться даже в пределах всей американской зоны, а лишь на уровне земель.

Явно дискриминационной в отношении немцев была социальная и экономическая политика. Нормализация жизненных условий была неоправданно замедлена. Система продовольственного снабжения действовала из рук вон плохо. Промышленный потенциал оставался в значительной степени парализованным. Одним из результатов фактической деиндустриализации стала массовая безработица и продолжавшееся обнищание населения.

Влияли на обстановку в западных зонах и различия в политическом курсе между американскими, английскими и французскими властями. Эти различия были значительно меньшими, чем между западными державами и Советским Союзом, но ощущались достаточно явно. По-разному проводилась политика денацификации. Заметно отличались друг от друга подходы к экономической политике. В качестве политической опоры были избраны различные силы. Английская администрация, руководствуясь указаниями лейбористского правительства, отдавала откровенное предпочтение социал-демократам. Американская администрация явно протежировала христианским демократам.

Отношение к немецкому населению варьировалось от отстраненно-равнодушного до высокомерно-враждебного. Особенно жесткими в своей оккупационной политике были французские власти.

Ситуация стала явно меняться к концу 1947 года. Противоречия между бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции стали превращаться во все более жесткое противостояние. Германская политика США, а затем и Великобритании во все большей степени определялась намерением использовать в этом противостоянии контролируемые ими немецкие территории и немецкое население.

В соответствии с новым подходом линия раздела Германии должна была пройти там, где оканчивалась сфера влияния западных держав, то есть отделить Западную Германию от советской зоны оккупации. Это, естественно, предполагало существенную модификацию политики оккупирующих держав в западных зонах Германии: отказ от высокомерного патернализма по отношению к немецким политическим деятелям и населению в целом, отмену распоряжений, препятствовавших оздоровлению германской экономики, и содействие ее развитию, ликвидацию наиболее существенных различий между западными зонами и их постепенное сближение – вплоть до слияния.

Первым сигналом, который свидетельствовал о начале поворота, можно считать выступление государственного секретаря США Бирнса в последний день работы Парижской сессии Совета министров иностранных дел Великобритании, Франции, Соединенных Штатов и Советского Союза 12 июля 1946 года. Впервые здесь на официальном уровне был изложен план объединения американской и английской оккупационных зон.

В более развернутой форме эту позицию отстаивал Бирнс в своем выступлении в сентябре 1946 года в Штутгарте. Он подтвердил намерение американского правительства в целях восстановления в западных зонах «самообеспечивающейся экономики» проводить политику слияния английской и американской зон, с тем чтобы управление ими строилось на федералистской основе. Одобрив присоединение к Франции Саарской области, он вместе с тем категорически высказался против предусмотренного Потсдамскими соглашениями четырехстороннего контроля над Рурской областью.

Одновременно Бирнс объявил о намерении внести изменения в репарационную политику, сформулированную в Потсдаме, об обязательствах, предполагающих поставку в СССР репараций из текущей продукции западных зон. Хотя в речи Бирнса содержалось немало заверений в готовности США выполнять взятые на себя обязательства по Потсдамскому соглашению, основной смысл его речи сомнений не вызывал: США начали коренной поворот в своей послевоенной германской политике.

Однако повороты такого рода – вещь непростая. «Нельзя было ожидать, – писал современник событий американский историк Д. Спеньер, – что американская общественность сможет сразу же перейти от дружественных чувств к Советскому Союзу, вызванных доблестью русских во время войны, а также надеждами на мирное сосуществование в послевоенный период, к враждебному отношению к ним». Поэтому правящим кругам США приходилось действовать крайне осторожно, постепенно приучая и свою широкую публику, и общественность Западной Европы к новой своей политике.

Не было единства в отношении этой политики в самой правящей элите. Непросто шло согласование ее с Великобританией. В лейбористском кабинете были влиятельные противники курса, предложенного Бирнсом. Склонявшийся к его поддержке министр иностранных дел Великобритании Э. Бевин подвергался в собственной партии серьезной критике.

В конечном итоге под американским давлением английское правительство дало согласие на план Бирнса. Конкретным проявлением этого согласия стала договоренность о создании объединенной англо-американской оккупационной зоны – так называемой Бизоний, которая впоследствии, после присоединения к соглашению Франции, превратилась в Тризонию. Путь к завершению распада Германии на западную и восточную части был окончательно расчищен.

Важнейшим этапом на этом пути стала общая для западных зон денежная реформа. Сама по себе необходимость реформировать германскую денежную систему не вызывала сомнений. Поскольку существовало соглашение о подходе к немецкой экономике как единому целому, предполагалось, что в Германии, несмотря на существования зон, будет сохранена единая валюта. Эта тема неоднократно обсуждалась на заседаниях Контрольного совета и в подчиненных ему административных структурах.

Однако после того, как США, Великобритания и Франция взяли на вооружение новую политику в германском вопросе, введение в Германии единой валюты перестало быть для них актуальным. В глубокой тайне – в том числе от руководства советской военной администрации – стала вестись подготовка к денежной реформе применительно к одним западным зонам.

20 июня 1948 года реформа была проведена. Несмотря на социальную жесткость, ее последствия для экономики были в целом позитивными. Разработанная при участии таких крупных экономистов, как будущий министр экономики, а затем канцлер ФРГ Л. Эрхард, она дала мощный импульс народному хозяйству. Позитивную роль в этих условиях сыграла та часть кредитов по плану Маршалла, которая пришлась на долю западных зон оккупации, хотя их значение, распространенному ныне мнению вопреки, я бы не стал преувеличивать.