— Анатолий Краузе и Лефти — одно лицо, — сказал Джин и тоже остановился.
— Помилуйте! — вскричал Костецкий. — Толя — гангстер?
— Бросьте темнить, дядя Тео, — сказал Джин, подошел к своей машине, открыл дверцу. — Меня голыми руками не возьмешь, я вам не папа.
— Евгений Павлович! — умоляюще воскликнул Костецкий и сжал на груди короткие руки.
Джин упал на сиденье и дал газ.
Тео Костецкий некоторое время стоял на месте, вытирая пот и остекленело глядя вслед мерцающим, как огоньки сигарет, стоп-сигналам. Потом из-за угла выехал и приблизился к нему темно-вишневый приплюснутый «альфа-ромео». Костецкий сел рядом с водителем, даже не взглянув на него. «Альфа-ромео» медленно покатил вдоль Третьей авеню.
— Что-то вы очень возбуждены, сеньор Тео, — сказал водитель с сильным испанским акцентом. В голосе его слышалась насмешка.
— Не ваше дело! — рявкнул Костецкий, если только можно назвать рявканьем тот максимальный звук, который он мог извлечь при помощи своих слабых голосовых связок.
— Боже мой, как грубо! — сказал водитель, поморщив длинный кастильский нос.
Некоторое время они ехали молча.
— Краузе не пришел, — раздраженно сказал Костецкий.
— Досадно, — равнодушно пробормотал водитель.
— А вам, я вижу, на все наплевать, — взвился Костецкий.
Водитель пожал плечами.
— О'кей! — после нового молчания сказал Костецкий неожиданно спокойным и ровным голосом. — Так даже лучше.
— Сложный вы человек, Тео, — усмехнулся водитель.
— Вы бы лучше помолчали, Хуан-Луис, — почти мягко сказал Костецкий. — Дайте подумать.
Глава пятая.
«Гориллы» и «помидорчики»
Несмотря на ранний час, у баров, кабаре, ресторанов и ночных клубов на Вест 47-й улице, сплошь застроенной старыми невысокими «браунстоновскими» домами, доживающими свой век перед сносом, стояли запаркованные автомашины чуть ли не всех марок и годов выпуска. Однако людей видно не было. Улица, расположенная недалеко от самой яркой части Бродвея, от его театров и кинотеатров, от автовокзала «Серая гончая» и церкви святого Малахия, была пуста. Ее нелюдимость подчеркивали опущенные жалюзи и задернутые шторы в окнах и витринах. Улица словно вымерла так, как вымирает по утрам воскресный Манхэттен, когда только ветер носит по серому асфальту обрывки субботних газет.
Чтобы запарковать свой «де-сото», Джину пришлось потеснить какой-то полуразвалившийся «шевроле-1956» и новехонький «альфа-ромео». При этом он не жалел ни своих, ни чужих хромированных бамперов.
Звуки его шагов по замусоренному тротуару гулко отдавались в узком каньоне улицы. В запыленных окнах белели таблички с надписью «Ту лет» — «Сдается». Прямо на тротуаре стояли помойные бидоны.
На противоположной улице он заметил над нижним этажом четырехэтажного дома нужную ему вывеску, обрамленную зазывно помаргивающей неоновой трубкой. Обыкновенный ночной клуб, каких в Нью-Йорке около тысячи. Правда, прежде наш повеса предпочитал самые шикарные «найтклабз», такие, как «Монсиньор», «Эль-Чико», «Шато Генриха Четвертого», «Чардаш», «Венский фонарь», «Латинский квартал», «Копакабана»…
МАНКИ-КЛАБ
БАР ЭНД ГРИЛЛ
АНДЖЕЛО ПИРЕЛЛИ
ЭЛЬДОРАДО БИЛЬЯРД ПАРЛОР
Такая же надпись красовалась на брезентовом навесе над входом.
Джина не смутила наглухо закрытая дверь: в узкой щели меж тяжелых бордовых штор проглядывал электрический свет.
Ухватившись за тяжелую медную ручку, Джин потянул на себя массивную на вид, сколоченную из полированного дуба полукруглую желто-охряную дверь. Она оказалось запертой. Джин нажал большим пальцем на кнопку электрического звонка. Не слишком робко и не слишком властно. Приоткрылось вырезанное в двери, забранное железной решеткой окно. Совсем как в фильмах о «ревущих двадцатых годах», о развеселых временах «сухого закона», когда наверняка в барах на этой улице торговали не молочным коктейлем.
— Ие-е-е? — вопросительно протянула, блеснув белками глаз, какая-то темная личность.
Джин понимал, что многое, если не все, зависело от его находчивости. Мысль лихорадочно работала.
— Мне сказали, что я могу сыграть здесь в покер на стоящие ставки, — сымпровизировал он, блеснув белозубой улыбкой, совсем такой, как на знаменитой бродвейской рекламе сигарет «Кэмел», на которой улыбающийся красавец пускает огромные кольца дыма.
— Кто сказал? — спросил бдительный страж Анджело Пирелли.
— Да один парень у нас в Фили, — небрежно бросил Джин, подражая невнятному, слэнговому говору киногангстеров.
Страж окинул Джина придирчивым взглядом: явно англизированный филадельфийский «саккер» — простак, маменькин сынок, ищущий острых ощущений в притонах Манхэттена. У такого денег куры не клюют. Что за беда, если Красавчик выпотрошит этого пижона!
— Как зовут того парня из Фили?
— Пайнеппл Ди-Пиза, он часто играл с Пирелли, — на ходу сочинил Джин, наобум приставив кличку «Пайнэппл», что на жаргоне гангстеров означает «граната», к известной сицилийской фамилии.
— Ди-Пиза? — переспросил цербер Анджело Пирелли. — Слыхал, как же!.. О'кей, парень! Только без шалостей, тут респектабельный частный клуб.
Джин не спеша спустился по ступенькам неширокой лестницы в старомодный небольшой холл с раздевалкой, в которой висело не меньше двадцати мужских шляп. Повесив свою шляпу, он направился в полуподвальный бар.
— Сядь и сиди, пока не позовут! — вдогонку сказал Джину привратник.
В нос ударил запах пива, алкоголя и дешевых духов. В мягко освещенном красноватым светом зале — около двадцати столиков на площади примерно в сорок квадратных футов — сидело дюжины полторы мужчин и почти столько же девиц. В силу своей неопытности Джин окинул оценивающим взглядом не первых, а последних. Это были фривольно одетые и сильно накрашенные красотки-блондинки с натуральными или крашеными волосами и «скульптурными» формами. Своих подружек гангстеры неизменно называют по имени Молли. И все же Джин удивился, когда к нему подошла, играя бедрами, одна из «скульптурных» блондинок и весело сказала:
— Хай! Я Молли. Ты мне купишь выпить? Сядем за стойку или за столик? Как тебя зовут?
— Джеральд…
— Поздравляю! Чудесное имя. — Она взяла его за руку. — Мне мартини, а тебе что?
— То же самое, Молли.
Она повела было его к одному из двухместных столиков в полуоткрытых кабинах вдоль стены, однако он вежливо, но твердо взял курс к стойке с рядом обитых красной кожей высоких круглых табуреток. Там можно было говорить с барменом и, кроме того, рассмотреть в зеркальной стене лица мужчин в баре.
Если девицы в этом заведении явно не принадлежали к организации «Герл-скауты США», то и мужчины не были членами общества трезвенников.
— Пару мартини, Рокки! — сказала Молли одному из двух барменов в белых форменных пиджаках с блестящими металлическими пуговицами и черными «бабочками». — Мне побольше вермута и льда и поменьше сахара, а тебе, Джерри?
— Покрепче — и двойной! — он со шлепком положил на отделанную хромом и пластиком стойку десятидолларовый банкнот. — Джин «Бифитер». Вермут только экстрасухой «Мартини и Росси». С долькой лимона.
Отвечая на несложные вопросы Молли, Джин осмотрел бар. Перед барменами стояла целая батарея разномастных бутылок с блестящими никелированными дозаторами. За их спинами играл огоньками, красками и бликами, отражавшимися в зеркалах, необозримый парадный строй бутылей, бутылок и бутылочек, как отечественных, так и иностранных. На специальной полке стоял включенный телевизор. Передавали какой-то старый «вестерн». Долговязый Гарри Купер мчался куда-то на своем голенастом коне…
Панно на стенах изображали обезьян, гоняющихся на манер сатиров за голыми нимфами. Судя по потрескавшейся и потемневшей краске, обезьяны и нимфы были написаны безвестным живописцем лет сорок тому назад. Возбужденные морды распаленных орангутангов резко контрастировали с бесстрастными лицами молча пивших в баре «горилл».[11]
Почти все они были на одно темно-оливкового цвета лицо, лицо явно латинского типа. Смуглые, черноволосые, с низкими бровастыми лбами и отливающими синевой челюстями. Тесные темные костюмы из лоснящейся легкой ткани «тропикл» с электрической искрой облегали мускулистые плечи и спины. Почти все сидели с тяжеловесной сосредоточенностью над своими стаканами, словно стремясь проникнуть в сокровенный смысл бытия. Странно и жутковато выглядели эти молчаливые «гориллы» в красноватой полутьме бара, рядом со скалящими рты обезьянами. Джин определенно предпочитал обезьян.
Бармен поставил перед Джином и его «помидорчиком»[12] два фужера с мартини, один — с долькой лимона, другой — с оливкой. Мартини получился излишне водянистым: слишком много вермута и сахара.
Бармен тут же со звоном выбил чек за два мартини, положил перед Джином сдачу с десяти долларов. Так делается только в дешевых барах. В «Рэйнджерс» всегда ждут, пока клиент кончит заказывать, прежде чем назвать ему сумму счета.
Да, в «Манки-баре» было все как в третьеразрядном «дайве» — кабаке.
Вплоть до кетчупа на столиках, календаря с голыми красотками за барменом, джук-бокса — платного автоматического проигрывателя — и сигаретного автомата в углу.
— Принеси-ка мне, Молли, пачку «Кул», — попросил Джин, пальцами пододвигая «помидорчику» четвертак.
Молли с улыбкой сползла с высокой вращающейся круглой табуретки, обнажив при этом не лишенную изящества ногу до черных кружевных трусиков.
— Ничего ножка, — тоном знатока заметил Джин.
— Другая точно такая же, — ответила Молли.
— Покажи!
— Потом увидишь!
Вихляя крутыми бедрами и ягодицами, она зашагала на тонких, как стилеты, каблучках к сигаретной машине.
— Скажи-ка, Мак, — обратился Джин к бармену, — Красавчик здесь?
Бармен хранил такой гордый и надменный вид, словно постоянно помнил, что, по крайней мере, один мэр великой атлантической метрополии — Бил О'Двайер — являлся в начале своей карьеры барменом.
— А кому это интересно? — загадочно спросил бармен, окинув Джина быстрым взглядом черных итальянских глаз.
Джин пододвинул дюйма на три в сторону бармена пятерку из сдачи.
— Да слышал я в Фили от верных ребят, что он большой любитель покера.
— Что-то я, парень, не видел тебя тут раньше, — колеблясь, проговорил бармен, вытирая полотенцем блестящий черный пластик.
— Как не видел! — усмехнулся Джин, пододвигая пятерку еще на дюйм. — Да уж целых десять минут, как я тут сижу. Я Джерри Кинг из Фили. Ди-Пиза посоветовал мне сыграть тут в покер.
— Вот твои сигареты, — сказала, подходя, Молли с пачкой ментоловых. — Возьми мне еще один мартини. Этот слишком сладкий и выдохся.
— Слышал, Мак, что сказала леди? — бросил Джин бармену. — А мне сообрази двойной скотч «Четыре розы».
— Я не леди, Джерри, — сказала Молли. Она повернулась на крутящейся табуретке так, что ее обтянутые нейлоном коленки коснулись его бедра. — А вот ты похож на джентльмена. Вдвоем мы составили бы дивный дуэт.
Кто-то сунул дайм — десятицентовую монету — в джук-бокс и нажал клавишу с названием одного из последних международных шлягеров. Из мощного динамика полились задорные, разухабистые звуки твиста в исполнении Чабби Чеккера.
— Обожаю Чабби, — со вздохом сказала Молли, — хоть он и негр. Ему, говорят, всего двадцать лет, и он поет сейчас почти рядом с нами — в «Пепермент-лаундж». Вот бы послушать, да туда фиг пролезешь!
Джин дотягивал свое двойное виски. В баре вспыхнуло вдруг два или три юпитера. Бармен выключил телевизор. Гарри Купер, онемев, ушел в темный экран, исчез. Из задней комнаты выбежала пухлая молодящаяся блондинка в громадных солнечных очках с оправой в форме крыльев экзотической бабочки, не менее экзотическом «гавайском» пляжном костюме и немыслимо широкой шляпе.
— Леди и джентльмены! — объявил хлыщеватый конферансье. — Бимба Брод из Голливуда. Самый большой бюст от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса! Сорок три дюйма! Талия — двадцать два дюйма!…
Стриптиз в такой ранний час? Впрочем, когда же еще смотреть стриптиз этим «гориллам»? Ведь все они, наверное, работают в «кладбищенскую» смену.[13]
Семейство человекообразных сразу же оживилось. Черные маслины глаз следовали неотступно за «стрипершей». Залоснились потом смуглые невыбриваемые лица Джин и тот, вращаясь, описал полкруга на табурете с новым стаканом в руке
— Тебе нравится эта корова? — ревнивым шепотом спросила Молли, дохнув на клиента запахом сен-сена.
— Видали мы «помидорчиков» и поаппетитнее, — ответил Джин, вспоминая стриптизы лондонского Сохо, парижского Пляс-Пигаля, Копакабаны, и Лангегассэ, и других столиц ночного мира.
«Стриперша» явно уповала не столько на свои перезревшие прелести и искусство танца, сколько на голую психологию. Впрочем, именно это и требовалось ее зрителям. Джин не удостоил бы ее и взгляда, если бы не привычное чудо, совершавшееся где-то в глубине его естества: охлажденное кубиками льда виски приятно скользнуло вниз, и вот словно расцветали внутри «Четыре розы», излучая блаженное тепло, и радость, и благолепие, лаская душу и сердце. Все сказочно менялось перед глазами: громилы-мафиози превращались в добродушных симпатичных парней, бар становился волшебным гротом, а вульгарная «стриперша» — прекрасной наядой, чье тело светилось розовым жемчугом.
Эти первые симптомы эйфории заставили Джина вспомнить о деле и о том, что спешить с выпивкой не следует.
— Слушай, Молли! — сказал он, чувствуя руку «помидорчика» у себя на бедре. — Мне обещали, что я сыграю с Красавчиком. Он еще не пришел?
— Красавчик заканчивает свой ленч, — ответила Молли, не спуская глаз со «стриперши», медленно раздевавшейся под твист, и поглаживая Джину бедро. — Утром играл в пул, а после ленча начнет в покер. А ты не купишь мне шампанского, Джерри?
Пластинка Чабби Чеккера кончилась. Кончился и первый акт двухактного номера. «Стриперша» осталась в одном красном в белую крапинку бикини. Словно переводя дух, джук-бокс вдарил шейк. Динамически вращая тазом, животом и бедрами в такт бешеной музыке, вспотевшая блондинка неутомимо трясла всеми своими загорелыми прелестями
«Стриперша» дразняще медленно расстегивала на спине пуговицу верхней половины бикини. «Гориллы» жадно подались вперед. Кое-кто, в ком сильнее заговорила горячая кровь неаполитанских или палермских предков, привстал. Один «горилла» судорожно глотнул. У другого слюна, пузырясь, потекла по вороненому подбородку. А джук-бокс наяривал:
Молли взяла ладонь Джина, поднесла ее к губам.
— Ты меня обманываешь, Джерри! — щебетала она. — Ты часом не из этих, не «маргаритка»?
Какой-то мафиози бросил к напедикюренным ногам женщины, бившейся в пароксизмах симулированной страсти, свернутую трубочкой пятидолларовую бумажку. Пример оказался заразительным. Со всех сторон посыпались зеленые трубочки Чтобы не отстать от других, Джин свернул в трубочку и швырнул «стриперше» десятку. Прибегая к этому убедительному аргументу, публика требовала, чтобы стрип-артистка не останавливалась на достигнутом, а перешагнула за границу установленных в штате Нью-Йорк законов благоприличия.
— Стрип! Стрип! СТРИП! — кричали темпераментные мафиози.
И зеленый дождь сделал свое дело. Закон был по срамлен. Глаза «горилл» лезли из орбит.
— Браво! Брависсимо! — взорвался зал. — Бис!
Но тут же, взвыв, замер шейк, потухли юпитеры, и «стриперша» уже в темноте собирала щедрую дань благодарной публики.
— Еще того же! — проведя пальцем за взмокшим воротником, кинул Джин бармену. — И не жалей, приятель, виски!
Огромные деревянные лопасти вентилятора на потолке месили душный воздух, насыщенный густым запахом мужского пота и алкоголя.
Все это было отвратительно, решил Джин. Впрочем. он, разумеется, не ожидал увидеть в этом гангстерском притоне что либо иное…
Тут только он заметил, что Молли куда-то исчезла.
Поделиться книгой: