В ту же ночь мне снова приснилось, что я лечу в облаках навстречу женщине в белом платье, которая держит в руке череп.
22. Философия Паскаля
Бессмертие души влечет нас столь сильно, задевает столь глубоко, что надо позабыть все эмоции и стать беспристрастным, чтобы понять, что же это такое.
Наш первейший интерес и первейшая задача состоят в том, чтобы пролить свет на то, от чего зависит все наше поведение.
Именно поэтому среди людей, не верящих в бессмертие души, я провожу резкую границу между теми, кто прилагает все силы, чтобы узнать об этом больше, и теми, кто живет, не беспокоясь и не размышляя над этим вообще.
Подобное безразличие к вопросу, который касается их самих, их личности, всего, что в них есть, меня скорее раздражает, чем печалит. Это изумляет и пугает меня: это для меня чудовищно. Я говорю об этом не из благочестивого рвения и набожности. Я слышу противоположное мнение, что такое отношение необходимо в интересах человечества.
23. Поправка
Мне было четырнадцать, когда Рауль впервые сам зашел за мной. Родители разворчались. Во-первых, время было к ужину, а во-вторых, они продолжали считать, что Рауль Разорбак плохо на меня влияет. Но у меня в последнее время были отличные отметки по математике (я списывал у Рауля), и они не решились запретить мне прогулку.
Однако мне было велено вести себя прилично и смотреть в оба. Повязывая мне шарф, отец прошептал, что именно лучшие друзья причиняют самые большие неприятности.
Мать добавила:
– Друг – это тот, чье предательство становится самой большой неожиданностью.
Рауль потащил меня к больнице Святого Людовика. Он только что узнал, что там появилось отделение, куда помещали коматозных больных и тех, кто был при смерти. «Служба сопровождения умирающих» – так оно называлось. Отделение находилось в левом крыле больницы. Я спросил у Рауля, что он хочет там увидеть. Он ответил, что это отличная возможность многое узнать заранее.
– Заранее? Что узнать?
– О смерти, ясное дело!
Идея пробраться в больницу мне не очень понравилась. Там было полно серьезных, взрослых людей, и я сомневался, что они разрешат нам там играть.
Рауль, впрочем, никогда не терялся. Он читал в газетах, что люди, очнувшиеся после комы, рассказывают поразительные истории. Они видели удивительные вещи. Не барки или плюющихся огнем змей, а притягивающий к себе свет.
– Ты говоришь об опыте людей, побывавших на краю смерти, о том, что американцы называют NDE, Near Death Experiences[7]?
– Именно. Про NDE.
Всякий знает, что такое NDE. Тема эта когда-то была в моде, ей было посвящено немало книг и газетных статей. А потом эта мода, как и любая другая, прошла. Не было никаких доказательств, ничего вещественного, просто ряд занимательных историй, понадерганных бог знает откуда.
И что, Рауль верит в подобные сказки?
Мой друг разложил передо мной множество газетных вырезок, и мы встали на колени, чтобы их лучше рассмотреть. Вырезки были не из тех изданий, которые известны своими серьезными расследованиями. Пестрые заголовки, набранные жирным шрифтом, гласили:
«Вояж по ту сторону смерти», «Свидетельство коматозника», «Жизнь после жизни», «Я вернулся, но мне там понравилось», «Смерть и далее со всеми остановками».
Раулю эти слова казались окруженными поэтическим ореолом. Ведь его отец был теперь «по ту сторону смерти».
Рядом со статьями были помещены фотографии с какими-то расплывчатыми аурами или репродукции картин Иеронима Босха.
Рауль подчеркнул желтым фломастером несколько отрывков, которые считал особенно важными: «По результатам исследования, проведенного американским Институтом Гэллапа, восемь миллионов жителей США считают, что пережили NDE», «Опросы в больницах показали: 37 % побывавших в коме уверены, что покидали тело, 23 % видели туннель, а 16 % были подхвачены потоком какого-то “чудесного света”».
Я пожал плечами:
– Не хочу лишать тебя иллюзий, но…
– Что «но»?
– Я однажды попал под машину. Меня швырнуло в воздух, и, падая, я сильно ударился головой. Три часа без сознания. Настоящая кома. Не видел я никакого туннеля, не говоря уже о чудесном свете.
Рауль удивился:
– А что же ты видел?
– Да ничего не видел. Вообще ничего.
Друг уставился на меня, словно я был поражен редкой, неизвестной науке болезнью.
– Ты уверен, что был в коме и ничего не помнишь?
– Уверен.
Рауль задумчиво поскреб подбородок, но затем его лицо прояснилось:
– Я знаю, в чем дело!
Он собрал вырезки, а потом произнес слова, над которыми я долго думал впоследствии:
– Ты ничего не видел потому, что был недостаточно мертв.
24. В стране белых монахов
Через час мы очутились перед больницей Святого Людовика. Ярко освещенный вход, охранник наблюдает за аллеями и дорожками. Рауль и так был высокого роста, да к тому же надел потрепанное пальто, чтобы выглядеть старше своих лет. Он взял меня за руку, надеясь, что мы сойдем за отца с сыном, которые решили навестить выздоравливающую бабушку.
Увы, охранник оказался не так глуп.
– Брысь, сопляки! Для игр есть другие места. Например, во-о-н за тем углом.
– Мы пришли навестить бабушку, – сказал Рауль просительным тоном.
– Фамилия?
Рауль моментально ответил:
– Мадам Сальяпино. Она в коме. Ее поместили в новое отделение сопровождения умирающих.
Нет, каков гений импровизации! Если бы он выдал, скажем, Дюпюи или Дюран, это тут же вызвало бы подозрения, но Сальяпино звучало достаточно дико, чтобы сойти за правду.
Охранник задумался. «Сопровождение умирающих» – эти слова звучали неприятно. Он, конечно, знал об этой службе, в больнице о ней говорили всякое. Он махнул рукой, мол, проходите, даже не извинившись, что задержал нас.
Мы углубились в ярко освещенный лабиринт. Коридоры, еще коридоры… Перед нами открывался удивительный мир.
Я уже во второй раз оказался в больнице, но впечатление было по-прежнему ошеломляющим. Мы словно попали в храм белизны. Повсюду сновали маги в белых одеяниях и юные жрицы в безупречно выглаженных халатиках прямо на голое тело.
Все вокруг двигалось, словно подчиняясь законам древнего священного танца. Санитары перекладывали жертвенных животных, обмотанных бинтами, на замызганные каталки. Юные жрицы доставляли их в облицованные кафелем залы, где верховные жрецы в хирургических масках и прозрачных перчатках копались в их кишках, как авгуры-прорицатели. Можно было подумать, что пациенты являлись сюда, чтобы узнать судьбу.
Вот поэтому я и выбрал потом профессию, связанную с медициной. Запах эфира, медсестры, белые одежды, возможность в свое удовольствие покопаться в кишках современников – все это действительно увлекает. Вот где чертоги истинной власти! И я тоже захотел стать белым жрецом.
В приятном возбуждении, словно гангстер, наконец-то попавший в хранилище банка, Рауль прошептал:
– Тсс… Вот оно!
Мы вошли в застекленную дверь.
И чуть не выскочили обратно. Большинство пациентов службы сопровождения умирающих действительно были больны. Справа от нас беззубый старик с разинутым ртом издавал зловоние метров на десять от себя. Еще ближе какое-то истощенное существо неопределенного пола не мигая смотрело на коричневое пятно на потолке. Из носа у него текла прозрачная слизь. Слева – лысая дама с одной-единственной прядью светлых волос на голове и морщинистым лицом. Левой рукой она пыталась сдержать непрерывно дрожавшую правую. Это ей никак не удавалось, и она ругала мятежную конечность, но из-за разболтанной вставной челюсти ни слова нельзя было разобрать.
Смерть, не в обиду Раулю будет сказано, это вовсе не боги, богини или реки, полные рептилий. Смерть – это медленный распад человека.
Правы, ох правы были мои родители: смерть страшна. Я бы немедленно бросился наутек, если бы не Рауль, потащивший меня к почти лысой даме.
– Извините, что беспокоим, мадам…
– Зд-ддравств-в-уйте, – запинаясь, сказала она голосом, дрожавшим сильнее, чем ее тело.
– Мы – студенты из школы журналистики и хотели бы взять у вас интервью.
– П-по… почему у меня? – с трудом произнесла она.
– Потому что ваш случай нас заинтересовал.
– Нет… во мне… ничего… интересного. У… уходите!
От истекающего слизью существа мы никакой реакции так и не дождались. Тогда мы направились к вонючему старичку, который принял нас за пару карманных воришек. Он засуетился, будто его оторвали от крайне важного дела.
– А? Что? Чего вы хотите?
Рауль повторил:
– Мы учимся в школе журналистики и готовим репортаж о лицах, переживших кому.
Старичок сел в кровати и горделиво выпрямился:
– Ясное дело, я пережил кому. Пять часов в коме, и, смотрите-ка, я все еще здесь!
Глаза Рауля вспыхнули.
– Ну и как там? – спросил он, словно разговаривал с туристом, приехавшим из Китая.
Старичок ошалело уставился на него:
– Что вы имеете в виду?
– Ну, что вы пережили, пока были в коме?
Видно было, что собеседник Рауля не понимал, куда тот клонит.
– Да я же говорю, я пять часов провел в коме. Кома, понимаете? Это именно когда ничего не чувствуешь.
Рауль не сдавался:
– У вас не было галлюцинаций? Вы не припоминаете света, ярких красок, чего-нибудь еще?
Умирающий вышел из себя:
– Кома – это вам не кино! Начнем с того, что человек очень болен. Он приходит в себя, и у него все тело ломит. Тут не до гулянок. А вы в какую газету пишете?
Вдруг откуда-то выскочил санитар и тут же разорался:
– Это что такое? Сколько можно беспокоить моих больных? Кто разрешил войти? Вы что, читать не умеете? Не видели: «Посторонним вход воспрещен»?
– Вместе против дураков! – выкрикнул Рауль.
Мы бросились наутек. И конечно, заблудились в лабиринте кафельных коридоров. Мы промчались через палату для больных с ожогами третьей степени, через отделение, полное инвалидов в колясках, а оттуда попали прямо туда, куда ходить не следует. В морг.
Обнаженные трупы рядами лежали на дюжине хромированных поддонов. На их лицах застыли гримасы предсмертных мучений. У некоторых глаза еще были открыты.
Молоденький студент, вооруженный клещами, снимал с мертвых рук обручальные кольца. У одной женщины палец опух, и кольцо никак не слезало. Студент зажал ее палец клещами, чик – и палец шмякнулся на пол.
Я тут же упал в обморок. Рауль вытащил меня наружу. Мы оба были без сил.
Мой друг оказался неправ. Правы были мои родители. Смерть омерзительна. На нее нельзя смотреть, к ней нельзя приближаться, о ней не следует говорить и даже думать.
25. Лапландская мифология
Для лапландцев жизнь – это губчатая масса, покрывающая скелет. Душа находится в костях скелета.
Поймав рыбу, осторожно отделяют мясо, стараясь не повредить ни одной косточки. Потом бросают рыбий скелет в то же самое место, где выловили рыбу. Лапландцы убеждены, что природа заставит скелет обрасти новым мясом, рыба оживет и через несколько дней, недель или месяцев на этом же месте их будет поджидать свежая добыча.
Плоть всего лишь украшение, а вот кости – истинное вместилище души. Так же думают монголы и якуты, которые собирают из костей скелеты убитых ими медведей. Чтобы не повредить хрупкие кости черепа, у этих народов запрещено есть мозги, хотя это и деликатес.
26. Расставание
Некоторое время спустя после нашей вылазки в больницу Святого Людовика мать Рауля решила переехать в провинцию. Много лет утекло, прежде чем мы встретились вновь.
Мой отец умер в тот же год от рака легких. Десятифранковые сигары сделали свое дело. Шпинат, спаржа и анчоусы: я пролил реки слез на похоронах, но никто не обратил на это внимания.
Вернувшись с кладбища, мать превратилась в тирана, настоящую мегеру. Она лезла во все мои дела, за всем следила и диктовала, как мне жить. Без всякого стеснения она рылась в моих вещах и нашла дневник, который я надежно, как мне казалось, спрятал под матрасом. Самые замечательные пассажи она тут же зачитала вслух моему брату Конраду, который был в полном восторге, видя мое унижение.
Поделиться книгой: