— Когда я дойду вот сюда, — он коснулся пальцем ямочки локтевого сгиба, — ты скажешь стоп.

— Ну, а смысл? — спросила она, не понимая.

— Узнаешь. Закрывай.

Ей было ужасно щекотно. А он продвигался по ее руке медленно, как муравей.

— Стоп, — сказала она и открыла глаза. Его рука не дошла до локтя сантиметров пять. Как это? — спросила она капризно. — Еще раз давай.

— Давай. — Глаза у него смеялись.

— Стоп. — И опять она поторопилась.

— Можешь не пытаться, — сказал он. — Это у всех так. Аномалия локтевого нерва.

— Как вы мне нравитесь, доктор, — сказала она с искренним восхищением, опуская рукав и застегивая манжет. Он, и вправду, ей в этот момент нравился.

— Чайник вскипел, наверное. Пойдем со мной.

Я тебе кое-что покажу.

На кухне он с каким-то непонятным ему самому трепетом подвел ее к своему любимому окну и сказал:

— А из нашего окна площадь Красная видна.

Она долго вглядывалась в таинственную глубину собора. А потом ответила ему шепотом:

— А из нашего окошка только улица немножко.

* * *

А когда она ушла, он взял, да и докурил разом все оставшиеся сигареты «Друг». А пустую пачку смял в руке. Зачем ему друг с собачьей мордой? у него теперь все было по-настоящему.

Глава 8

ПИСКАРЕВКА

Он многое понял за эти полтора месяца. Многое узнал.

И даже со смертью познакомился. Он и представить себе не мог, что в больнице, куда побежал в порыве романтизма, так часто умирают. «Отделение такое», сказали ему покорные судьбе больные.

В первый раз по отношению к нему смерть была более, чем тактична. Он зашел в палату со своим ведром и почувствовал зависшее вокруг напряжение. Все сидели и молчали. А потом он увидел, что на кровати у окна аккуратненько скручены матрас и постель.

И только железная сетка кровати, пустая, как скелет, говорила о том, что здесь все кончено.

Больного того он не помнил. Но проникся всеобщим тягостным настроем.

Во второй раз смерть приблизилась еще на полшага. Он долго не мог себя заставить прикоснуться к чему-то длинному, в рост человека, закрытому простыней. Но от него все именно этого и ждали. Пришел санитар Гоша из соседнего отделения с вечной своей спичкой, зажатой в зубах вместо сигареты. Он учился на втором курсе медицинского и, видимо, пошел по призванию. Покойники его не волновали. Он расценивал их как побочную составляющую избранной им профессии. Гоша был импозантен даже в своем медицинском халате, который вместо того, чтобы превращать его в бабу, как подозревал про себя Невский, наоборот подчеркивал размах его крыльев. А крупный нос из-под надвинутого на лоб чепчика не казался безобразно крючковатым, а делал Гошу похожим на белого орла.

Вот вместе с этим орлом ему и выпало перекладывать на каталку умершего, прикрытого простыней. И он не мог забыть этого контраста в ощущениях после десятка переложенных на каталку живых, которые уже были на его счету.

Особенно Женьку поразило, что Гоша еле слышно напевал похоронный марш. И даже Женьке подмигнул. Не впервой, видать. Женька же боялся, что уронит. А потом боялся, что пока они везут тело по коридору, простыня откроется.

И еще он прозрел, что врачом быть не хочет.

А все потому, что патологическим образом чувствует состояние находящегося рядом человека. И проникается его страданием. А рядом с покойным его просто засасывало в какую-то бездну.

Права была Альбина, когда с таким удивившим его цинизмом рассуждала о том, что жалеть больных нельзя.

Потом, на лестнице, Гоша угостил его сигареткой и сказал озабоченно:

— На хирургии за каждого жмурика чистого спирта наливают. Пойдем к Лариске, может, нальет…

Но Лариса не только не налила, но еще и пристыдила.

Женька уговаривал себя поработать еще. Привыкнуть. И не сходить с такой чудесно наметившейся прямой дороги в счастливое будущее. Он понимал, что иначе разочарует Альбину. Как-то неожиданно жизнь повернулась к нему крепким тылом. Если он Альбину разочарует, то больше никогда не найдет в себе такого фонтана энергии, который бы не давал ему сбиться с выбранного курса. Это были самые настоящие вилы.

Марлена Андреевича он видел всего-то раза два, не больше. С шести до восьми, когда он приходил на работу, врачи оставались только дежурные. А Марлен, если и задерживался, то сидел в своем кабинете.

Один только раз Женька столкнулся с ним, когда тот в окружении своих солидных коллег выходил из реанимационной палаты. На Женьку он внимания не обратил.

Зато сам Невский долго смотрел им вслед и думал, что так оно, конечно, очень даже впечатляет — ходить с умным видом по вымытым Женькой коридорам. Врач — прекрасная профессия для мужчины. Может быть. Только к нему это не имеет никакого отношения. Он — санитар.

А это, как говорится, две большие разницы.

Настроение у Женьки периодически менялось с точностью до наоборот. После черных дней, которые шли после встречи со смертью, опять начинались белые. Он чувствовал, что нужен людям. И это было настолько неизвестное ему раньше ощущение, что он собой даже гордился. Он, Женька Невский, не нужный никому, кроме своей мамы, здесь был нарасхват.

Сестрички называли его не иначе, как Женечка, потому что незаконно сваливали на него часть своей нудной работы. А Лариса Алексеевна излучала один сплошной позитив.

К тому же в конце апреля Женька получил свою первую зарплату. И хоть были эти деньги мизерными, но они были им заработаны.

Он купил маме букетик подснежников на рынке у Боткинской. Хотел купить два. Но потом подумал — не засовывать же цветы в почтовый ящик.

* * *

— Все больные, как больные. А этот Тимофей Пригарин — такой приставучий. Все канючит, канючит. Бред какой-то несет. До чего душный!

Женечка, сходи к нему сам. Вот, лекарства в их палату занеси заодно. Здесь фамилии написаны.

Сестричка Наташа Муранец сияла своими голубенькими, как незабудки, глазками, щедро сдобренными не менее голубыми тенями. Почему, подумал Невский, все сестры на отделении так Друг на друга похожи? Их что, в медучилище за голубые глазки принимают?

Муранец была приезжей. Откуда-то с Украины, что ли. Он сразу услышал своим чутким ленинградским ухом ее мягкий говорок. Она была старше Женьки лет на десять. Невысокая, знойная, цвета крем-брюле. Белый халатик на ее полной груди натянут был так, как тетива лука в руках Одиссея. Того и гляди, пуговицы отскочат прямо в глаз. Каблучки ее стучали по коридору, беспокоя тяжелых больных и вселяя надежду, что достучатся они когда-нибудь и до них.

Его почему-то каждый раз напрягало, когда их рабочие дни совпадали. Взгляд у нее был какой-то липкий, как облизанный до блеска петушок на палочке.

Однако таблетки в палату Женька понес.

Тимофей Пригарин лежал здесь уже неделю.

Состояние его оставалось тяжелым. Третий инфаркт и постоянная капельница. Однажды ее уже уносили. Но вскоре у него случился аналиптический шок. Давление упало. Сердце засуетилось. И он уже готов был помереть, но прибежали врачи.

Стоило войти в палату, и он начинал говорить. Начало рассказывал одному, конец другому. Сестрички привычно кивали головой. Не слушали, поскольку все равно нес Пригарин какую-то чушь. Ему бы, жаловались они, в психиатрии полежать не мешало бы…

— Послушай, братишка, ты вроде парень смышленый. Ты меня послушай. Девчонки глупые здесь работают, поговорить не с кем. Со-и сед-то вон спит все время. Храпит. А я лежу, да в потолок смотрю. Тяжело так, понимаешь. Не почитать, рука вот привязана к этой бандуре. Он с ненавистью посмотрел на подвешенную рядом с кроватью капельницу. Обреченно вздохнул. — Вот ведь, не дай Бог никому дожить до такого. Надо было в шторм в море утопнуть.

Знал бы, что так будет… Эх…

— Выпишетесь. Поедете домой. Читать сколько угодно будете. — Женька расставлял по тумбочкам коробочки с лекарствами.

— Да не хочу я домой, — злобно сказал синегубый Пригарин. — Устал. Надоело. Жить не хочется. Все вытягивают с того света, вытягивают.

А ведь даже не спросят, хочется мне к ним обратно или не хочется.

— Но читать-то хочется? Мертвые, по-моему, не читают, — сказал Невский и вспомнил, как вез под простыней покойника.

— Да и читать-то нечего. Не про то все пишут! Не про то. Вот у меня друг Пашка был, такое рассказывал! Вот ему бы книжки писать не оторвешься. Так про это не пишут — нельзя!

— А что рассказывал-то?

Невский уже собирался уходить, но в дверях обернулся. Пригарин заволновался. Даже заерзал в кровати. Видно было — хотел сказать сразу так, чтобы долгожданный слушатель уже не ушел.

— Знаешь почему блокада была? — спросил и хитро прищурился.

— Ну как — вокруг города фашисты сомкнули кольцо, — пожал плечами Невский, потому что эту истину он знал наизусть.

— А почему же они не вошли и не разрушили все к чертовой матери? Зачем мучились тут три года? А? То-то и оно! Город-то заколдованный.

Брагу в него не войти. Это еще в пророчестве сказано… Я такие вещи про город наш рассказать могу…

И он скосил глаза на Женьку, чтобы убедиться, что наживка проглочена. И убедился. После пророчеств Нострадамуса, которые принесла ему перепечатанными мама от своей маргинальной подруги Анны Яковлевны, всякие намеки на тайное знание вызывали в Женьке приступы жгучего любопытства. Тут Тимофей Пригарин не просчитался. Слушателя себе он нашел благодарней некуда.

Женька посмотрел на часы. Его рабочий день подошел к концу. Было уже десять минут девятого. Надо было бы идти домой, учить историю. Но история, которую собирались ему рассказать здесь, казалась ему интересней.

Он подошел к кровати, но садиться не стал.

Оперся руками о железную спинку.

— Так что вы говорите — в город не войти?

Какое-то пророчество?

— Митрофания Воронежского… Но не с этого начинать-то надо. Город наш особенный, на костях построенный. А зачем его здесь на болотах ставить? Здесь же раньше было Литориновое море. Лет так эдак тысячи четыре назад оно поспешно отступило с нашей Приневской низменности. Она, разумеется, в ту пору Приневской не слыла. Нева-то еще и не родилась.

А море, говорят, ушло не добровольно, а по принуждению. И мечта о возвращении не покидала его долго, а скорее всего не покинула и до сих пор. А жили в море духи — цверги. Да не успели за откатом воды. А может, те, что жили по болотам, да низинам всяким, не захотели покидать насиженные места. Цвергу в душу не заглянешь по причине отсутствия таковой.

— Что за название такое странное. Цверги?

— Их в народе «звфками» звали. Может, поэтому… Ну, в общем, слушай. Цверги эти так морскими и остались. Море свое любили, а все, что ему на смену пришло — ненавидели. И сушу, и реку, а потом и превыше всего прочего, город. Родившаяся река, а говорят, что название ее Нева происходит от слова «новая», сильно все изменила в покинутой морем низменности.

А главное, что вместе с ней из Ладоги сюда явилось множество других духов — альдогов. Альдоги эти отправились вместе с водой на новое место обитания. Цвергам, разумеется, пришлось несладко. Конечно, за тысячи лет обитания по мшаникам они вполне приспособились к пресной воде, но к воде застойной. Мощное течение Невы пришлось им не по вкусу. Пришлось цвергам осваивать сушу. Попытки великого возвращения моря не удавались. Хотя река все время боролась с ударами моря. Да и сейчас все то же самое. Вон — наводнения-то у нас каждую осень. А вот невские альдоги искали способ, как ослабить натиск моря, которое было им, конечно, враждебно. Они-то пришли из Ладоги.

И такой способ нашелся. Следовало создать в дельте нечто вроде гигантской охранительной мандалы — город. Ну, а построить его могли только люди.

Тимофей с торжеством посмотрел на внимающего ему Женьку.

— Нет, Петербург был не первым. Еще в тысяча трехсот каком-то году шведы строили тут неподалеку, в устье Ох-ты, город Ландскрону.

Был и Ниеншанц. Но что-то не получалось. Судьбы у них были почти одинаковые. Оба были срыты до основания. Ну, а все остальное решили энергия и сила воли Петра Алексеевича.

— Ну и причем здесь, как их, альдоги? — немного разочарованно спросил Женя.

— А при том. Ты знаешь, что Петр вовсе не собирался строить на Неве никаких городов?

Но пробыл подольше на Ладоге и почему-то вдруг пришел к выводу о необходимости основания здесь города. А в письме к Меншикову называет Санкт-Питербурх своей «столицей». Чтобы альдоги смогли подчинить своей воле такого человека, как Петр — это выше всяких мыслимых возможностей. Скорее, они просто подсказали ему способ осуществления его собственных мечтаний. И вот ведь интересно — с самого начала город существует в союзе с рекой. Нева оберегала Петербург, а Петербург — Неву. Но кто-то постоянно навязывал жителям мысль, что Нева — враждебная сила. А ведь на наших землях не бывает паводков! И наводнения порождаются не рекой, а морем! Но это ученые узнали недавно, а большинству горожан все это до сих пор неизвестно. А вот тебе и святитель Митрофаний Воронежский! Сбылось ведь его предречение. А связано оно было с перенесением в Санкт-Петербург чудотворной Казанской иконы. Сбылось, что город будет заложен, город станет столицей, и что им, при соблюдении определенных условий, никогда не завладеет враг.

Строители Санкт-Петербурга даже не знали сами, что строят не только город. Они сооружали целлы для невских альдогов! Те обживали целлы и становились духами — хранителями города.

Первой целлой стала Петропавловка. И вся эта легенда об орле становится правдоподобной именно в силу не правдоподобия. Ведь, по легенде, место строительства указал Петру орел.

Почитать, так увидевши пресловутого орла никто и не удивился, словно орлы порхают над невской дельтой на манер чаек. Ну добро бы филин прилетел, или там коршун какой, а то ведь орел… Один из первых гениев Санкт-Петербурга пожелал воплотиться в орла, чего и добился. И ведь главный вход в его целлу Петровские ворота — украшает его же символ.

Петр заложил город, нарек его, вложил в него свою душу. Отлично понимал, что не вечен, а потому стремился обеспечить будущее любимому детищу. Форсировал строительство, истощал измотанную войной страну. Будущее он обеспечил, и блистательное, но в то же время ужасное, потому как многие будущие беды города это последствия проклятий десятков тысяч людей, которые не понимали, за что на них такая напасть. Не говоря уж об умерших во время строительства. И, паче того, о погребенных без обряда, которые так и остались в магическом пространстве города. Вся их ненависть добавилась к ненависти цвергов.

Но гибель людей объяснялась не только торопливостью царя Петра. Сначала подспудно, исподволь, а потом все более открыто Санкт-Петербург стал требовать человеческих жертвоприношений. И требовали их вовсе не альдоги.

И не цверги: погубить город — это одно, а губить отдельных людей, от которых ничего не зависело, для них не имело смысла. Крови жаждала одна из ипостасей самого Санкт-Петербурга. Колоссальный выброс энергии, который сопровождал рождение города, создал ему две равневеликие проекции — Небесную и Инфернальную. Каждая из проекций превосходит земной город насыщенностью магических энергий, однако все равно зависит от него. Потому как порождена фактом его существования и существует сама, лишь покуда жив сам город. Так что обе проекции заинтересованы в жизни земного града и стараются оберегать его, но каждая по своему. Поддержка со стороны Неба осуществляется через точки открытия — главным образом, маковки и колокольни храмов. Поддержка же, осуществляемая через каналы инферно, требует человеческой крови. Отсюда и видно, что некоторые казни Петровской эпохи являются лишь закамуфлированными жертвоприношениями. Самым ярким и жутким примером такого жертвоприношения является, разумеется, дело царевича Алексея. Теперь о целлах.

Петровский Летний сад — один из важнейших магических охранных комплексов города. Говорят, его особенность заключалась в том, что никто и никогда не знал, в какой именно из множества статуй воплощен гениус локи — гений места.

Число статуй к концу XVIII века, приближалось к двумстам, затем упало примерно до девяноста — но эта тайна так и осталась неразгаданной.

Видимо, враги города, цверги, поняли особую важность Летнего сада. И вызвали катастрофическое наводнение 1777 года. Ведь тогда сад в его первоначальном виде просто прекратил существовать и уже не был восстановлен. Практически, на его месте пришлось создавать другой.

Непрекращающийся натиск враждебных городу сил и особенно этот катастрофический удар вызвал к жизни дополнительную защитную систему — практически все металлические решетки Санкт-Петербурга — это магические ограждения с оберегающими символами. Иногда очень сложных начертаний, иногда же, весьма простых. Литейный мост помнишь? В ограждении его 546 раз повторяется герб Санкт-Петербурга. А прославленная решетка Летнего сада — образец такого рода совершенства. Она была задумана " еще до того ужасного наводнения, но установили ее лишь после потопа. И она продемонстрировала несомненную эффективность. Единственное, что плохо, что магическая защита решеток мгновенно нарушается с физическим повреждением. Нарушается целостность орнамента, и это приводит к превращению защитного ограждения в прямо противоположное. Такая вот трансформация случилась с решеткой Мельцера, оградой Зимнего дворца. Революционные большевики выломали из нее гербы и вензеля и мигом сделали это сооружение одним из самых опасных для города…

Пригарин замолчал. Язык, видать, пересох, столько говорить. Женька очнулся, как ото сна.

— Ты мне водички не подашь, братишка? Вот тут, на тумбочке, кружка моя. — А напившись воды, спросил:

— Ты слыхал этот анекдот-то, ну, про психиатра и его пациента? Нет? Ну слушай.

Приходит к психиатру мужик и говорит: «Доктор, по мне крокодильчики так и ползают. Так и ползают!» А тот ему: «Что ж вы их на меня-то бросаете!!?» Это мне Пашка, друг мой, рассказал. Ты, парень, прости, если что не так. Если я своих крокодильчиков на тебя перебросил. Поздно уже, заболтал я тебя. Ты же здесь в ночь не остаешься. Поди, страшно после таких рассказов по темным улицам возвращаться будет…

А мне уже ничего не страшно. И помирать не страшно. Вот только сам не могу. Помог бы кто…

— Да зачем же умирать? Вы столько интересного знаете. Записали бы.

— Да кому это надо? Ты вот первый послушал. А так все руками машут. Ну, в добрый путь. Иди. Да и я устал.

Глава 9

СТРЕЛКА ВАСИЛЬЕВСКОГО