А для чего? А не для того ли, чтобы в конце концов Паша Розен попал именно сюда, в Ред-Рок, заниматься именно тем, чем теперь занимается?

В том, что его жизнь в последние месяцы представляет собой цепь чьих-то манипуляций, Павел не сомневался. Ему еще при аресте через адвокатов Саймонов дали однозначно понять, что уголовное дело против него специально сфабриковано, но ради сохранения жизней Тани и детей от него требуется подчиниться воле судьбы и принять условия игры, которые диктовал закулисный режиссер.

И он принял эти условия, признавшись в несовершенных преступлениях не только в суде, но и жене… Татьяне…

Тогда, лежа на жесткой койке в камере предварительного следственного изолятора, Павел думал, что его злоключения – результат того, что он стал свидетелем тайны фирмы «Блю Спирит», заглянув в ноутбук Изи Гольдмана… Его, Павла, упрятали в тюрьму как опасного свидетеля… И припугнули здоровьем жены и детей, чтобы не рыпался и не болтал… Как того парня, про которого в дешевых шпионских детективах говорилось: он слишком много знал….

Но теперь, когда ни с того ни с сего он угодил в Центр Ред-Рок и занимается исследованиями, о которых так давно мечтал?..

«Стоп-стоп, – думал Павел, – а не паранойя ли это? Не приступ ли больного эгоцентризма?»

Нет – не паранойя!

Таких совпадений в жизни не бывает.

Тогда возникает другой вопрос – зачем и кому это надо? И почему избран путь провокаций, подставок? Кто на сей раз взял на себя право ломать жизнь ему и его близким? На кого он, в конечном счете, теперь работает?..

Работать, между прочим, можно по-всякому. И не случайно, ох, не случайно, вспомнился ему фельетон в «Известиях». Хороший специалист, пускай и сварщик, удачно сварив однажды коробочку с дырочкой, сможет обвести потом вокруг пальца не только харьковский НИИ, но и кое-кого покруче. Хоть бы даже и ребят из Ред-Рок…

Интересно – администрация не стала возражать против того, чтобы Павел общался с семьей. И стоило Павлу обронить в разговоре с Эдди, что помимо новых барокамер и электронной пушки надо бы было создать и моральные предпосылки успеха, то бишь простимулировать его, Павла, послаблением режима, как его вызвали к главному шефу в знаменитый кабинет с океанским аквариумом.

– Вам разрешают общение с близкими по Интернет-связи, – сказал босс, – вы сможете раз в неделю по полчаса говорить в режиме реального времени со своей семьей, видеть свою семью на экране монитора, и они будут видеть вас. За собой мы оставляем только право кнопочной цензуры, если вы нарушите правила, и станете говорить о недозволенных вещах, о том, чем занимаетесь по работе, где географически находитесь, – тогда мы прервем ваш разговор…

Павел был почти счастлив. Он увидит Таню и детей!

Таня…Танечка…

Первый сеанс связи оказался, однако, совсем не таким, как он ожидал. Вместо Тани и мальчишек на экране монитора он увидел Лизавету. Она сидела в незнакомом интерьере какой-то гостиной, на ней была черная шелковая блузка… Но это несомненно была Лизавета, Танечкина сестра.

– Привет, Павел, как ты живешь?

– Привет, живу хорошо, а где Таня, где мальчики?

Лизавета ответила, что Таня в курсе, что из Министерства юстиции звонили еще позавчера и сказали, что теперь с Павлом можно будет общаться по видео раз в неделю, но Таня как бы не совсем готова к этому, по известным Павлу причинам… И после этих слов Лизавета взяла долгую паузу. Потом она скороговоркой рассказала, что Таня теперь, как и раньше, много времени уделяет детям, и что в настоящий момент они все вместе поехали в аквапарк и дельфинарий. Лизавета пообещала рассказывать Павлу обо всем, что его интересует, и, кроме того, она будет уговаривать Татьяну, чтобы та сменила гнев на милость.

Они немного поболтали о разных пустяках, вроде еды, здоровья и спортивного образа жизни и потом попрощались друг с дружкой до следующей связи.

Павел был слегка расстроен. Но Лизавета вселила в него надежду. Она как старшая сестра вразумит Таню. Она ее уговорит.

Таня обязательно оттает. Он же знает ее сердце!

Хэмфри Ли Берч

Штаб-квартира ФБР

Вашингтон, округ Колумбия

Март 1996

Хэмфри Ли Берч был не из числа тех рефлексирующих интеллектуалов, что всегда находятся в плену созданной ими самими сложной системы, ограничивающей движение фишек и флажков. Он не любил формальностей и поэтому, едва получив назначение, буквально на следующий день занял кабинет директора ФБР, не потрудившись выждать паузу приличия, покуда его предшественник совершит формальности прощания с кабинетом и заберет все свои silly little things – портреты внуков с рабочего стола и старые любовные письма из личного сейфа…

Впрочем, Хэмфри Ли Берч знал, что в кабинете у его предшественника никогда и не было ничего из личной жизни… Такова их работа, она по сути своей не подпускает к себе людей сентиментальных, справедливо полагая такое качество характера признаком слабости.

Правда, сам Хэмфри Ли, едва въехав в новые рабочие апартаменты, перетащил-таки из дома увеличенную фотографию, на которой ему, юному выпускнику Гарварда Хэмфри Ли Берчу, пожимает руку сам старина Гувер. Берч не однажды удостаивался чести стоять рядом с великими людьми Америки, но в кабинет он велел повесить именно это фото. Хэмфри Берч и Эдгар Гувер. Пусть пораскинут мозгами, пусть поразмышляют его недоброжелатели и те замшелые ленивцы, что окопались в отделах, какую политику он будет проводить, получив под свое начало самую сильную изо всех силовых структур мира…

Демонстрируя полное небрежение антуражем, Берч не давал распоряжения менять мебель и сидел в привычных для Гребински и Макгвайера декорациях.

– Мебель в кабинете прежняя, новые только шеф и его фотка с Гувером, – шепнул Гребински на ухо своему коллеге, когда, выйдя из лифта на двенадцатом этаже, они шли по бесконечно длинному коридору.

В кабинете же ни Гребински, ни Макгвайер таких вольностей позволить себе уже не могли.

– Я хочу дать вам послушать две магнитных записи, господа, – начал Берч, подчеркнуто избегая формальных рукопожатий.

Гребински и Макгвайер изобразили на лицах готовность обратиться в слух.

– Первая сделана несколько дней назад, мужской голос принадлежит известному вам лицу, владельцу корпорации «Свитчкрафт», мистеру Гейлу Блитсу, а женский – Дарлин Морвен, вдове также известного вам англичанина, лорда Эндрю Морвена…

Берч нажал кнопку магнитофона.

– Вы помните роман Марио Пьюзо «Крестный отец»? – спросил мужской голос.

– Конечно, и роман, и превосходный фильм с Марлоном Брандо, – ответил голос женский.

– Так вот, там в самом начале романа в семейном бизнесе клана Корлеоне означился конфликт, старые члены семьи, включая самого дона, считали целесообразным продолжать строить бизнес на трех прежних китах – на крышевании профсоюзов, азартных игр и проституции. Но молодые силы в семье видели будущее за быстрыми деньгами наркотиков. И эти разные видения будущего породили кровавую интригу…

– И вы полагаете, что у нас в Ордене нынче складывается похожая ситуация?

– У вас превосходные чутье и интуиция.

– Это одно и то же.

– Тем не менее, надеюсь, у нас здесь никто не хочет такого же развития событий, как в романе?

– Вы угрожаете или констатируете?

– Из двух названных мотивов – безусловно второй… Мне по сути моей профессии полагается функционировать по цепочке: анализ – детерминация – констатация…

– Разве ваши миллиарды и первая позиция в списке Форбса – это деньги за работу врача-диагноста?

– Разумеется, не только! Я не закончил цепочку. Как и в любой науке – а я все же полагаю себя прежде всего именно ученым, а потом бизнесменом, – полная цепочка, выражающая задачи моей деятельности выглядит таким образом: анализ – детерминация – и… и постановка, обращение явления или ситуации себе в утилитарную пользу.

– Да, эта достаточно циничная парадигма современной науки в обществе мне знакома, но вернемся к вашим баранам, вы говорили о ситуации в Ордене и аналогиях с Марио Пьюзо.

– Да, в Ордене тоже есть два явных течения, это представители традиционного воззрения на мировые процессы и проблемы, где деньги олицетворяются исключительно нефтью…

– Петти, Хаммонд и Макмиллан?

– Да, Петти, Хаммонд и Макмиллан. По их мнению, весь механизм управления миром сводится к вульгарной схеме: ОПЕК – лондонская нефтяная биржа – наши авианосцы в Персидском заливе… Они привыкли так управлять все пятьдесят последних лет и хотят рулить миром еще лет сто…

– Но схема продолжает исправно работать!

– Да, но прогресс подсказывает возможности более быстрых денег и, что немаловажно, при наименьших накладных расходах, включающих содержание армады авианосцев и братание со средневековыми персидскими феодалами…

– И носитель этого прогресса вы?!

– И я…

– Расскажите подробнее, тут ведь и ваш этот русский Барковский?

– Он только малая часть… Весь фокус в том, что мировая экономика – настолько сложная и нестабильная математическая конструкция, что ее гораздо легче выводить из состояния равновесия, чем уравновешивать. И что самое главное, явления дестабилизации могут даваться меньшей затратой средств, чем усилия по приведению в равновесный порядок той же схемы с ОПЕК и ценами на нефть на лондонской бирже…

– То есть можно делать быстрые деньги на неких искусственно создаваемых потрясениях экономики? Это и есть ваш «бизнес со скоростью мысли»?

– Именно! И мы готовы вести его в рамках деятельности Ордена с вашей, разумеется, поддержкой…

– Барковский? Но мы уже договорились.

– Не только Барковский. Занимаясь математикой применительно к экономическим моделям, мы разработали эффективную систему провоцирования, создания нестабильных состояний систем с видимым устойчивым равновесием. У нас даже объявился юный гений, которого мы успели перехватить, пока он не заявился на Нобелевскую премию. Мы буквально его за фалду стокгольмского фрака изловили и тут же засекретили его работы под семь печатей синей бороды, дав ему в пять раз больше денег, нежели бы он получил в Нобелевском комитете…

– И этот парень работает на вас?

– На нас, если лично вы этого захотите.

– А почему вы решили поделиться таким сокровищем и не снять сливки в одиночку?

– Да если бы снимать сливки пришлось с какой-нибудь Венесуэлы или Гондураса, тогда – признаюсь, дабы не показаться неискренним – делиться бы не стал…

– Что? Неужто будем разорять весь мир?

– Пока не весь.

– Одну шестую часть суши? Россию с Барковским?

– Да нет же, Россия большая, но не столь денежная, ее мы тоже почешем… Но у нас есть реально готовые модели тряхнуть юго-восток: Малайзия, Сингапур, Южная Корея. Плюс Латинскую Америку – Аргентину, Венесуэлу… Пока…

– Что вам нужно от меня?

– Формально утвердить наш план на заседании Капитула…

– И тем вы застрахуетесь на случай разоблачений в искусственном разорении экономик целых регионов?

– Да, мне нужно прикрытие Ордена, и за это я готов делиться…

– С Орденом?

– И лично с вами… Отдельной строкой.

– А вы даете себе отчет в том, какому риску я подвергнусь, лоббируя в Капитуле ваш проект?

– Да, и более того…

– Что?

– Я связываю гибель вашего супруга…

– С…

– Да…

Здесь запись оборвалась…

Берч поглядел на подчиненных.

– Что скажете, господа?

И господа ответили долгим молчанием.

Берч понимал, что глупо ожидать от Гребински и Макгвайера каких-либо смелых высказываний по поводу услышанного. Особо важными расследованиями занимался Девятый отдел, и вся информация, которая крутилась в нем, имела статус не только особой государственной значимости, но и строжайшей секретности. Отделы не могли обмениваться подобной информацией без разрешения директора ФБР. И теперь, если директор знакомил их, начальников других отделов, с информацией из чрева Девятого отдела и притом сам начальник Девятого отдела в беседе участия не принимал – такие обстоятельства наводили на мысли, что либо будут сливать начальника отдела, либо будут сливать сам отдел. А если так? То кого назначат? Или с каким отделом сольют «девятку»?

Приглашенные были в явном замешательстве.

Но Берч и не ждал от Гребински и Макгвайера, что они тут же примутся делиться с ним ассоциативным рядом своих соображений… И покуда невидимые бури проносились по нейронным цепочкам надкорковых областей их мозгов, Берч поставил новую кассету…

– Первый голос принадлежит известному вам политику, а второй – покойному лорду Морвену. Запись архивная, старенькая, но небезынтересная…

Берч нажал на кнопку.

– Ваши гребаные доктора в своих лабораториях полностью провалились с программой СПИДа… – сказал первый голос.

– Мы признаем неудачу, – отвечал второй.

– Вы обещали, что передохнут все цветные, что вирус будет работать строго избирательно, а где же его гребаная избирательность? Мрут вполне белые люди…

– Да, наших ученых постигла неудача, но мы работаем над совершенно новым вирусом, поражающим иммунную систему и дыхательные пути, и на этот раз яйцеголовые обещают полный успех, болезнь будет поражать исключительно желтых и узкоглазых.

– А сами-то не боитесь? Ведь внешне вы тоже ох как похожи на япошку!

– Нет, сэр, я не японец, с моими генами все чисто… На этот раз мы запустим вирус в самый густонаселенный регион.

– И как скоро будут результаты?

– Нашим лабораториям потребуется минимум пять лет.

– Пять лет! Я не доживу!

Берч остановил запись и не без лукавинки, что было нарушением неписаной этики в ФБР, где любая эмоциональность, мягко говоря, не поощрялась, поглядел сперва на Гребински, а потом на Макгвайера…

– Ну? Что скажете?

Первым нарушил молчание степенный Макгвайер:

– А в подлинности записей…

– Можно не сомневаться, – отрезал Берч.