ОТ

РЕДБРИДЖА

Все бы хорошо, но рядом с плакатом вражеские руки поместили огромную карикатуру: в манере, выходящей, по-моему, за рамки честной полемики, художник заострил внимание на выдающемся носе моего приятеля. Подпись гласила:

ВАМ НУЖЕН

ТАКОЙ

ЧЛЕН ПАРЛАМЕНТА?

«Нет!» — воскликнул бы на моем месте любой избиратель, у которого еще оставались какие-то сомнения. Чудовищно разросшийся нос выдавал своего хозяина с головой: стоит выбрать его в Парламент, и он не пожалеет сил, чтобы сократить Военный Флот, обложить налогом пищу бедняков и вообще поколебать устои Отечества. Всякое качество, нежелательное для парламентария, было у него в избытке — нос не позволял в этом сомневаться.

Но этого мало: в нескольких ярдах оттуда целый дом был закрыт исполинским лозунгом, с аршинными готическими буквами:

ДОЛОЙ

НОСЯУЛЕРА,

ЧЕЛОВЕКА-ГАРГУЛЬЮ!

Непостижимо, как мой бедный одноклассник еще сохранял способность по утрам смотреться в зеркало для бритья. Я сказал об этом Юкричу, который встретил меня на станции в роскошной машине.

— А, пустяки, — сипло отвечал Юкрич. Я сразу заметил, что за последние дни его голосовые связки подверглись перегрузке. — Обычный обмен любезностями. Вот повернем за угол, увидишь плакат, который повесили мы, чтобы пощекотать того типа. Это шедевр.

Я увидел, и это был шедевр. С первого взгляда я должен был признать, что избиратели Редбриджа очутились в чрезвычайно неловком положении. Им приходилось выбирать между Носяулером с первого плаката, и этим ужасом. Видимо, мистер Герберт Хакстейбл, кандидат оппозиции, был так же щедро наделен ушами, как его соперник носом — и художник не проглядел этой черты. Кроме злобного, тощего лица с близко посаженными глазками и ртом убийцы, мистер Хакстейбл представлял из себя одни сплошные уши. Они свисали и болтались по сторонам, как два ковровых саквояжа. Я в изумлении отвел глаза.

— Ты хочешь сказать, вам разрешается делать такие вещи? — сказал я недоверчиво.

— Мое дорогое дитя, от нас этого ждут. Простая формальность. Противная сторона была бы разочарована и обескуражена, если бы мы вдруг не стали этого делать.

— Но откуда они знают, что Лаулер — Носяулер? — неудоуменно спросил я. В каком-то смысле его иначе не назовешь, но меня такое объяснение не устраивало.

— Это — признался Юкрич — в основном, моя вина. Когда я в первый раз обращался к массам, меня слегка занесло. В общем, так получилось, что я назвал старика Лаулера нашим школьным прозвищем. Конечно, оппозиция сразу подхватила. Носяулер поначалу немного обиделся.

— Могу себе представить.

— Но теперь все в прошлом. — весело сказал Юкрич. — Мы очень подружились. Он во всем на меня полагается. Вчера прямо так и сказал, что если пройдет, то благодаря мне. Фактически, дитя мое, с обращениями к народу я попал в точку. Судя по всему, им очень нравится меня слушать.

— Любят посмеяться?

— Ну, дитя мое, — сказал Юкрич с упреком — это неверный тон. Пока ты здесь, потрудись обуздывать свое легкомыслие. Дело чертовски серьезное, старина, и чем раньше ты это поймешь, тем лучше. Если ты приехал издеваться и насмехаться…

— Я приехал послушать, как поют мою агитационную песню. Когда они ее поют?

— О, практически все время. Можно сказать, неустанно.

— Сидя в ваннах?

— Большинство здешних избирателей не принимает ванны. Ты сам увидишь, когда приедем в Бисквит-роу.

— Что еще за Бисквит-роу?

— Это часть города, где живут рабочие с бисквитной фабрики Фича и Веймана, дитя мое. Те, кого можно назвать — значительно добавил Юкрич — сомнительным элементом. Остальные районы твердо знают, чего хотят: они либо строго за Носяулера, либо уж точно за Хакстейбла — но эти бисквитные ребята колеблются. Вот почему нам сегодня придется там потрудиться.

— Так ты пойдешь их агитировать?

— Мы пойдем, — поправил Юкрич.

— Только не я!

— Корка — твердо сказал Юкрич — возьми себя в руки. Именно для того я тебя и вызвал, чтобы ты мне помог агитировать этих бисквитных болванов. Где твой патриотизм, дитя мое? Ты хочешь, чтобы наш Носяулер прошел в Парламент, или нет? Мы обязаны напрячь каждый нерв! Мы должны навалиться изо всех сил! Твоей задачей будет — целовать детей…

— Не стану я целовать никаких поганых детей!

— Станешь, старина. Иначе ты до конца дней будешь проклинать себя за то, что наш бедный Носяулер отстал у самого финиша, потому что ты струсил. Но уже будет поздно! Подумай, старик! Только представь! Будь альтруистом! В этой отчаянной гонке голова к голове именно твои усилия могут оказаться решающим фактором.

— Что значит «голова к голове»? Ты же сам написал в телеграмме, что Носяулер, можно считать, победил.

— Это чтобы обдурить болвана с телеграфа: кажется, он из вражеского лагеря. Фактически, между нами говоря, положение очень шаткое. Хватит маленького толчка, чтобы все покатилось.

— А ты почему не целуешь этих скотских детей?

— Чем-то я их пугаю, дитя мое. Раза два я попробовал, но только потерял несколько важных избирателей, доведя их отпрысков до припадка. Думаю, это мое пенсне. Зато вот ты — голос Юкрича сразу стал приторно-елейным — идеально для этого подходишь. Еще когда я увидал тебя впервые, то сразу подумал: вот идет человек, рожденный целовать детей! И нынче, как только я осознал, в чем моя проблема, я вспомнил о тебе. «Корка — то, что надо, — сказал я себе; — Нам нужен Корка, и никто другой. У него внешность хорошего человека. И не просто хорошего, а доброго человека.» Они тебя полюбят, дитя мое. Человеку с таким лицом доверится любой младенец…

— А теперь послушай…

— И это совсем недолго. Парочка улиц, и все. Поэтому расправь плечи, дитя мое, и будь мужчиной. Нынче вечером Носяулер хочет устроить тебе роскошный ужин у себя в отеле. Я узнавал, будет шампанское. Старайся об этом не забывать, и все покажется проще.

Вопросу о предвыборной агитации я как-нибудь посвящу отдельное исследование. Я считаю ее самой гнусной авантюрой. Дом англичанина — его крепость. А тут, только что вы скинули пиджак и присели спокойно покурить трубочку, к вам врываются совершенно посторонние люди и донимают вас тошнотворной лестью и наглыми расспросами, за кого вы намерены голосовать. Отвратительно. Хотя мне не хочется подробно останавливаться на своем опыте агитации в Бисквит-роу, должен сказать, что практически каждый житель этого грязного квартала держался со мной одного мнения. Никогда прежде не приходилось мне встречаться с таким количеством необщительных и замкнутых людей. Они смотрели на меня исподлобья, они отвечали на мои неуклюжие любезности односложным бурчанием, они оттаскивали от меня своих визгливых детей, и прятали их по чуланам и подвалам. В общем, принимали нас очень холодно, и мне подумалось, что уж где-где, а в Бисквит-роу Лаулер-Носяулер не наберет ни единого голоса.

Юкрич высмеял эту мрачную теорию.

— Корка, старина — бодро воскликнул он, когда за нами захлопнулась дверь последнего дома, и я выложил ему свои заключения. — не бери в голову. Это просто такая манера. Они всегда себя так ведут. Да в этом самом доме, откуда мы сейчас ушли, одному из людей Хакстейбла порвали шляпу. Лично я считаю, у нас очень хорошие виды.

Так же, к моему удивлению, считал и сам кандидат. Когда мы после обеда беседовали за сигарами (Юкрич шумно дремал в мягком кресле), голос Лаулера-Носяулера звучал хрипло, но уверенно.

— И знаешь, что любопытно — сказал Носяулер, подтверждая слова Юкрича, которые я принял за праздное бахвальство — если я выиграю, то прежде всего благодаря старине Юкричу. Его выступления, возможно, слишком близко граничат с клеветой, но он определенно умеет говорить с публикой. За последнюю неделю он сделался в Редбридже знаменитостью. Фактически, надо сказать, меня иногда нервирует его популярность. Ты же знаешь, какой он безалаберный человек. Если бы он вдруг оказался замешан в каком-нибудь скандале, это означало бы полный провал.

— В каком скандале? — Иногда я с ужасом представляю — сказал Лаулер-Носяулер с легкой дрожью. — как из публики неожиданно подымается один из его кредиторов, и обвиняет Юкрича в неуплате долга за какую-нибудь пару брюк.

Он бросил тревожный взгляд на фигуру, храпящую в кресле.

— Пока на нем этот костюм, все в порядке, — сказал я успокоительно. — потому что он стащил его у меня. Он сразу показался мне знакомым.

— Так или иначе — уверенно заключил Носяулер — я полагаю, если бы что-то подобное должно было случиться, оно бы уже случилось. Он выступает уже целую неделю — и ничего не произошло. Я хочу, чтобы он открыл наш завтрашний митинг. Юкрич умеет разогреть публику. Ты, конечно, придешь?

— Если можно посмотреть, как Юкрич разогревает публику, меня ничто не удержит.

— Я прослежу, чтобы ты получил место на платформе. Завтра наше последнее и самое большое собрание. Послезавтра выборы, и другого шанса привлечь колеблющихся у нас не будет.

— Не знал, что на такие собрания ходят колеблющиеся. Я думал, публика всегда твердо за.

— Может быть, в каких-нибудь других округах — задумчиво возразил Носяулер — но определенно не в Редбридже.

Грандиозный митинг в поддержку кандидатуры Носяулера Лаулера был собран в Зале Общества Объединенных Механиков, самом большом зале Редбриджа. В ожидании начала я занял место на платформе, среди избранных, но вскоре до меня стал доходить смешанный запах пыли, одежды, апельсиновых кожурок, мела, дерева, гипса, помады и Объединенных Механиков — все вместе составляло коктейль, который был для меня крепковат. Я пересел поближе к маленькой, но симпатичной дверце, через которую можно было, при необходимости, удалиться незамеченным.

Правила, по которым обычно выбирают председателей для таких собраний, слишком широко известны, чтобы их пересказывать. Если кто-то из моих читателей не знаком с работой политической машины, скажу вкратце, что лица, которым нет восьмидесяти пяти, не могут претендовать на эту должность; предпочтение отдается кандидатам, страдающим аденоидами. Носяулеру достался чемпион своего класса. Помимо аденоидов, его сиятельство маркиз Криклвуд держал во рту — или казалось, что держит — чрезвычайно большую и горячую картошку, а красноречию он, видимо, учился заочно, по переписке. Я разобрал его первую фразу — что он намерен быть кратким. В последующие пятнадцать минут я должен был признать свое поражение — я не понял ни единого слова. Судя по ритмичным движениям кадыка, он все еще говорил, но о содержании я не мог и догадываться. Взглянув на боковую дверцу, смотревшую на меня с молчаливым гостеприимством, я мягко выскользнул в нее, и притворил за собой.

Кроме того, что я больше не видел председателя, я мало что выиграл. Происходившее в зале было не слишком заманчиво, но и здесь ничего не радовало глаз. Я оказался в коридоре с каменным полом, и стенами нездорового зеленого цвета. Коридор оканчивался лестницей. Из праздного любопытства я хотел было спуститься по ней, и посмотреть, что будет дальше, как вдруг послышались шаги. В следующий момент показался шлем, потом красное лицо, синяя форма и большие, тяжелые башмаки — составляя в целом констебля, который двигался ко мне по коридору мерными шагами, как будто шел в дозоре. Его лицо показалось мне суровым и неодобрительным, и я отнес это на счет своего курения — предположительно, в таком месте, где оно не поощряется. Я уронил сигарету, и виновато придавил каблуком — о чем тут же пожалел, когда констебль сам вытащил такую же из недр своего мундира, и попросил у меня огоньку.

— На службе курить не положено— сказал он приветливо, — но от затяжки вреда не будет.

Я понял, что взгляд, который мне показался суровым и неодобрительным, был просто служебной маской. Я согласился, что затянуться невредно.

— Начали уже? — спросил полицейский, показав головой на дверь.

— Да. Председатель чего-то там излагал, когда я вышел.

— А!.. Лучше дать разогреться — сказал он таинственно. И несколько минут царило мирное молчание, пока запах дешевой сигареты боролся с прочими ароматами коридора.

Однако, вскоре молчание прервалось. Из невидимого зала донеслись слабые хлопки, а затем полилась бурная мелодия. Я вздрогнул. Разобрать слова было невозможно, но этот мужественный ритм я узнал бы и во сне:

Тум тумтитум тум тумти

Тум тум тум тумтитум,

Тумтумти тум тутумти

Тум ТУМТУТУМ титум.

Это она! Это точно она! Я весь засиял от скромной гордости.

— Это мое. — сказал я с наигранной небрежностью.

— А? — спросил замечатавшийся констебль.

— Эта песня. Я написал. Моя агитационная песня.

Мне показалось, что полицейский как-то странно меня разглядывает. Может быть, он восхищался, но больше было похоже на разочарование и неприязнь.

— Так вы за Лаулера? — мрачно спросил он.

— Да. Я написал эту предвыборную песню. Которую они сейчас поют.

— Я против него, целиком и полностью. — сказал констебль значительно. — Мне не нравятся его взгляды — подрывные, вот как я их называю. Подрывные.

Ответить было нечего. Такие различия мнений неприятны, но от них никуда не денешься. В конце концов, неужели политические разногласия помешают началу такой прекрасной дружбы? Тактичнее всего обойти их молчанием. Я решил осторожно перевести разговор на менее скользкую почву, и словоохотливо заметил:

— Я в Редбридже впервые.

— А? — сказал констебль, но я видел, что ему неинтересно. Он в три быстрых затяжки докурил свою сигарету, и затоптал ее. Мне показалось, что он как-то странно напрягся и подобрался. В его рыбьих глазах я прочел, что время для болтовни прошло, и настала пора приниматься за нелегкую полицейскую работу. «Это дверь на платформу, мистер?» — спросил он, кивая на нее шлемом.

Не знаю почему, но в тот момент меня охватило дурное предчувствие.

— А зачем вам на платформу? — спросил я тревожно.

Сомнений больше не осталось: я ему не нравился. Он окинул меня таким холодным взглядом, что я попятился в некотором страхе.

— Не ваше дело — сказал он сурово — для чего мне на платформу. Если уж вам так хочется знать — продолжил он, с легкой непоследовательностью, отличающей великие умы — мне там нужно арестовать кое-кого.

Возможно, для Юкрича это скверный комплимент, но я сразу подумал о нем. Кроме председателя, на платформе сидело еще человек двадцать горячих сторонников Носяулера, но мне и в голову не пришло, что рука закона может опуститься на кого-то из них. Через секунду я понял, что инстинкт меня не обманул. Пение смолкло, и громовой голос заполнил все пространство зала. Он что-то произнес, переждал раскаты хохота, и заговорил снова.

— Вот он. — кратко сказал констебль.

— Это, должно быть, ошибка — сказал я. — это мой друг, мистер Юкрич.

— Его имя я не знаю, и знать не хочу. — возразил суровый констебль. — Но если это тот долговязый, в пенсне, проживающий в гостинице «Бык», то его-то мне и нужно. Может, он талантливый оратор с богатым чуйством юмора — горько сказал констебль, когда еще один взрыв веселого смеха встретил, как видно, очередную шпильку по адресу его кандидата. — да только ему придется пройти со мной в участок, и объяснить, как он оказался во владении краденной машины, объявленной в розыск.

Мое сердце остановилось. Я увидел свет.

— Ма… шины? — проблеял я.

— Машины. — подтвердил констебль.

— А фамилия того господина, который заявил об угоне, случайно не Кут? Потому что…

— Я не…

— Потому что, если так, то это ошибка. Мистер Юкрич — личный друг мистера Кута, и…

— Я не знаю, как зовут хозяина машины. — ушел от вопроса констебль. — Все, что я знаю — машина в розыске, а этот тип на ней катается.

В этот момент я оперся о дверь, и в спину мне ткнулось что-то твердое. Я украдкой потянулся к пояснице, и нащупал ключ. Полицейский как раз отвернулся, чтобы вытащить блокнот. Я тихо повернул ключ, и сунул в карман.

— Вы не соизволите малость подвинуться и дать человеку пройти?.. — выпрямился полицейский. Он повертел ручку.

— Э, да тут заперто!

— Да? — сказал я. — Правда?

— Как же вы вышли, если дверь заперта?

— Когда я выходил, было не заперто.

Он подозрительно взглянул на меня, а затем властно постучал костяшкой толстого красного пальца.