Он остановился на полушаге, увидев меня. Выражение на его лице стало таким же, как еще не сменившееся выражение моего лица: полное изумление.

Я переступил обратно через ручей во дворик. Он стоял неподвижно, наблюдая, как я возвращаюсь к Перримиду, все еще стоящему рядом с модулем.

Наконец он слегка поклонился и сказал что-то на языке, который мог быть языком гидранов.

— Что он сказал? — пробормотал я, обращаясь к Перримиду.

— Не знаю, — сказал Перримид. — Что-то вроде приветствия. Я не знаю, что это значит.

— Ты не говоришь на их языке?

Было не так уж сложно выучить язык с помощью обучающей системы. И у кого-нибудь на его уровне в правлении корпорации было достаточно биопродукции, чтобы снабдить его программой-переводчиком, если его дела с системой доступа были так плохи.

— Почему?

Он пожал плечами и отвел от меня взгляд:

— Они все говорят на стандарте.

Я ничего не сказал — просто продолжал смотреть на него.

— Кроме того, — пробормотал он, как будто я сказал то, о чем думал, или, возможно, потому что я не сделал этого, — гидраны считают все языки вторым сортом общения. Так что на самом деле получается — никакой разницы.

— Действительно, — сказал я и отвел глаза, прислушиваясь к другому, пытаясь определить, дотронулся ли Хэньен до меня своими мыслями, и стараясь быть открытым, ожидая шепота, прикосновения, хотя бы чего-нибудь. В отчаянии я был готов на любой контакт, лишь бы найти подтверждение тому, что я не ходячий труп или последний из мира привидений.

Но не было ничего. Я смотрел в лицо гидрана. Эмоции скользили по нему, как зыбь по поверхности пруда. Я не знал, что это за эмоции, потому что я не мог почувствовать их, не мог доказать, что они — настоящие, как и не мог доказать, что я здесь не абсолютно одинок.

— Мез Перримид, — сказал он, скользя по мне взглядом, словно меня не было здесь. — Мы ждали вас. Но почему вы притащили этого, — имея в виду меня, — с собой?

Слова были монотонными, почти без акцента, и ничего не выдавали.

— Мез Хэньен, — сказал Перримид, пытаясь держаться так же спокойно, как Хэньен. Казалось, ему трудно подбирать слова. — Я попросил его прийти.

— Нет, — сказал я, ловя взгляд Хэньена. — Вы пригласили меня прийти. Прошлой ночью, на приеме.

Сейчас мы все говорили на стандарте. Интересно, побеспокоился ли хоть кто-нибудь из Тау выучить язык гидранов? Внезапно я удивился, почему он вообще есть у них, зачем он им нужен, когда они могут общаться мыслями? Данные о культуре гидранов, к которым был открыт свободный доступ в сеть, были так отрывочны, что я не смог узнать о ней много.

Хэньен отвесил мне небольшой поклон.

— Верно. Тем не менее я не особо рассчитывал в связи с обстоятельствами… — Он замолчал, глядя туда, где я случайно нашел спрятанную статую, покачал головой, снова взглянул на меня и повернулся к нам спиной.

Немного постояв, он снова повернулся к нам, встретясь с нами глазами.

— Извините, — пробормотал он. — Я хотел сказать: «Пожалуйста, следуйте за мной, члены Совета ждут вас».

— Они тут все такие? — пробормотал я, когда мы тронулись за ним.

Перримид пожал плечами и сделал гримасу, когда Хэньен исчез в узоре света и тени.

На какое-то мгновение мне показалось, что Хэньен исчез совсем, телепортировался, специально оставив нас одних. Заболела грудь, когда я задал себе вопрос, был ли я тому причиной. Но, ступив в тень, я увидел его, идущего впереди нас сквозь игру теней органичных форм — деревьев и кустарников, колонн и арок, сделанных в тех же текучих линиях. Тут нигде не было углов, куда бы я ни смотрел, мои глаза с трудом отличали жизнь от искусства.

Хэньен вел нас, не говоря ни слова, не оглядываясь, по затененному проходу. Тропа извивалась как поток по лабиринту стелющихся и вздымающихся ввысь деревьев. Деревья постепенно превращались в анфилады комнат со стенами, похожими на своды пещер. В некоторых комнатах каждый дюйм стен был покрыт изразцовыми орнаментами, в некоторых потолки были выложены геометрическими узорами из потемневшего от времени дерева. Тут были формы цветов и формы листьев, обвивающие, подобно лианам, каждую колонну или стену, которые не были украшены мозаикой. Мой мозг едва успевал впитывать все это, мы проходили комнату за комнатой.

Навстречу нам шли гидраны, когда мы прокладывали себе путь все глубже в сеть комнат и коридоров. Грация их движений, казалось, полностью подходила к волнообразной красоте пространства, сквозь которое мы шли. Я задерживал взгляд на потолке, на стенах, на полу, боясь встретить чей-то взгляд, боясь поймать их на том, что они видят меня насквозь.

В конце концов мы вошли в сводчатый зал, где нас ожидали с десяток гидранов. Перримид назвал это Залом общины, но описать этот зал было бы невозможно. Я заинтересовался, что это было на самом деле, сколько ему лет, какое значение он нес в себе для тех, кто изначально построил его. Гидраны сидели или стояли на коленях у низкого столика свободной формы, глядя в нашу сторону, как будто предполагали, что мы сейчас появимся. Я отвел от них взгляд, посмотрел вверх, и мне показалось, что я гляжу на небо. Над нами был голубой и полупрозрачный купол, раскрашенный облаками. Птицы, или что-то подобное им, поднимались к яркому в зените солнцу, словно мы спугнули их своим появлением.

Я замер, глядя ввысь. Стоял, не отрывая глаз еще несколько мгновений, пока мой разум не убедил глаза в том, что увиденное не было настоящим, что эти птицеподобные существа были просто образами, застывшими в полете на фоне раскрашенного неба: крылья не трепетали, не было никакого движения в огненном сиянии света.

Я опустил глаза. Зал и находящиеся в нем вернулись на свои места.

— Удивительно, не правда ли? — пробормотал Перримид, проходя мимо меня. — Люди всегда замирают, увидев это впервые.

Я последовал за ним, уставившись ему в спину. Мы подошли к низкому столику. Стульев вокруг него было достаточно, и все-таки некоторые гидраны сидели на пятках на ковриках, брошенных на пол. Стулья, как и стол, были деревянными, и как столу, так и им была придана нечеткая органичная форма. Дерево пахло смолой и временем. Я понадеялся, что мебель более удобна, чем кажется.

Не было и признака высокой технологии ни на столе, ни где-нибудь в зале, хотя, по-видимому, это было местом встреч единственного официального органа, который имелся у гидранов. То ли им действительно не требовалось такое хранилище данных, как у людей, то ли Тау просто отказалась дать им доступ к нему.

Хэньен поклонился ждущим членам Совета. Они поклонились в ответ. Перримид уже уселся. Я в последний раз оглядел безмолвный круг, колеблясь в выборе стула. Я узнал двоих, Мокет и Серали, побывавших прошлой ночью на приеме вместе с Хэньеном. Среди членов Совета было больше пожилых, чем молодых, но примерно поровну мужчин и женщин.

Все они выглядели уверенными. На них была новая, хорошего покроя одежда, которая, должно быть, попала сюда с другой стороны реки. Костюмы, выбранные ими, выглядели дорогими, даже шикарными. Они совсем не соответствовали тому, что я видел на тех, кого встречал на улицах Фриктауна. И украшения тоже — а их было множество, — хотя некоторые из вещичек были достаточно странными и старыми, чтобы быть фамильными драгоценностями. У некоторых были даже кольца в носу, попавшие сюда отнюдь не из Ривертона.

Существо, похожее на нарисованных на потолке птиц, уселось на плечо одного из мужчин. Я рассматривал его, пытаясь получше понять, что оно собой представляет: покрытое серым мехом, а не перьями, с длинной мордочкой и огромными торчащими ушами, оно было больше похоже на летучую мышь, чем на птицу. Животное подняло голову, всматриваясь в меня блестящими живыми глазами, и внезапно взмыло в воздух. Раскрыв длинные крылья в ладонь шириной, оно полетело прямо мне в лицо.

Я вскинул руки, когда когти вонзились в кожу под хлопающими, бьющими крыльями. Я упал на стул, и летучая мышь отлетела.

Я опустил руки. Фигуры неотчетливо вырисовывались передо мной, среди них был Перримид. Он что-то говорил мне, но я не мог разобрать слов.

Я откинулся на стуле, испытывая жгучую боль от царапин и унижения, увидел, как кто-то поднес это животное, похожее на летучую мышь, его владельцу. Гидран, взяв его в руки, уставился на меня так, будто нападение было моей виной, хотя я не мог сказать, что думает он, что думает кто-либо из них, что за чертовщина произошла. Если не считать настойчивого, почти неслышного попискивания моего противника, в зале царила полная тишина.

И тут владелец этого непонятного существа исчез.

— Что за черт? — пробормотал я, потирая лицо. Слова прозвучали как крик. Гидраны переглядывались, некоторые жестикулировали в тишине, которая длилась и длилась. Зал был бы наполнен разговорами, если бы я только мог их услышать.

Мои руки сжались в кулаки над краем стола. Перримид присел рядом со мной, пытаясь выглядеть не таким взволнованным, как я. Если он не провел меня, он не провел и никого другого. Тишина нарастала, все смотрели на нас, почему-то нас не признавая.

В конце концов Перримид сделал глубокий вдох и произнес:

— Мы пришли, как вы знаете, попросить вашей помощи в поисках похищенного ребенка…

— Простите, — сказал Хэньен, почти нетерпеливо, словно Перримид вторгся в какое-то тайное обсуждение. — Мы должны попросить вас, если вы можете, оставить нас на время, мез Перримид. Нам нужно поговорить с этим… — он поднял руку, указывая на меня, чуть запоздало, как будто забыл, что это необходимо, — конфиденциально. — И, увидев удивление на лице Перримида, добавил: — Извините, Дженас, мы не хотели оскорбить вас. Я знаю, мы должны обсудить серьезные вопросы. Обещаю вам, что мы вернемся к этому. Но… — Он пожал плечами, как будто говоря: «Вы притащили его сюда».

Перримид встал, взглянул на меня, молча сидящего на стуле, натянуто улыбнулся, как будто все это было тем самым, на что он надеялся, будто рассчитывал на то, что я воспользуюсь возможностью уладить его дела с гидранами.

Я смотрел, как он выходил из зала, потом посмотрел на столешницу, на свои руки, все еще стиснутые над ее краем, на шрамы, выступающие на моих костяшках. Ожидая. Стараясь почувствовать что-нибудь.

Так же, как и они, я вдруг понял. Они ждали, когда я выйду из клетки своего тела, сделаю что-нибудь. Что-то невозможное.

— Кто ты? — наконец спросил Хэньен.

— Кот, — ответил я, взглянул на него и снова опустил глаза.

— Это твое гидранское имя? — спросила одна женщина. Она говорила медленно, словно говорить на моем языке было тяжело для нее. — Больше у тебя нет имен?

Это не было тем же вопросом, который обычно задавали мне люди или хотели бы задать. Гидраны имели слова-имена и настоящие имена — имена, которые они носили в сердце своего мозга. Имена, которые могли быть переданы только из мозга в мозг. Когда-то у меня было подобное имя — имя, данное в любви, мысль к мысли, сердце к сердцу. Имя, которое я бы не открыл этому залу незнакомцев, творящих безмолвный суд надо мной, даже если бы мог. Я покачал головой и пожал плечами. Тишина в зале стала тяжелее, давила на мой мозг, пока в нем не раздробились все связные мысли.

— Нам прошлой ночью сказали, что ты наполовину гидран, — сказал Хэньен. Его голос был пуст, когда он использовал данное людьми название своего народа. Его лицо было пустым и бесстрастным, как пуста была от мыслей моя голова. — Мы хотели бы знать, кто из твоих родителей гидран?

— Мать, — пробормотал я.

— Она была из этого мира?

— Я не знаю.

— Тогда зачем ты приехал сюда?

— Вы знаете. — Я снова посмотрел на него.

— Зачем ты приехал сюда? — спросил он снова, словно я не ответил на его вопрос.

Или, возможно, я не ответил на тот вопрос, который он действительно задал. Я попытался еще раз:

— Я прибыл сюда с ксеноархеологической исследовательской экспедицией, нанятой Тау, чтобы изучать рифы здесь, в Отчизне.

Он слегка покачал головой, поджал губы. Он почесал переносицу. Я сидел, чувствуя, как напрягается каждый мускул моего тела, когда я пытаюсь понять, что он хочет услышать от меня.

— Почему ты прибыл в этот мир?

Я сидел, вглядываясь в одно за другим лица вокруг стола, в десяток лиц, в прекрасно обрисованные лица гидранов, с остановившимися на мне кошачьими зелеными глазами с длинными зрачками. И внезапно я нашел ответ на его вопрос: Потому что в моей жизни была дыра. Годами я желал знать, как я почувствую себя, окруженный народом матери, мне нужно было знать, что я найду в их глазах… Может быть, даже прощение.

Я снова опустил глаза.

— Я не знаю. — Мои руки сжались еще сильнее. — Но я пришел сюда сегодня из-за похищенного ребенка. — Я опять поднял голову. — Мальчик беспомощен: у него тяжелая неврологическая болезнь. Вы должны сказать нам, как его найти. Потому что это будет правильнее… И потому что, если вы не сделаете этого, если ДНО использует его, чтобы столкнуть Тау с ФТУ, Тау заставит вас расплатиться за все.

— Ты видел, как это произошло, — перебил Хэньен, словно он не слушал меня. — Более того — этого бы не было, если бы не ты.

Я поморщился. Конечно, они знали об этом — они должны были знать о происшедшем прошлой ночью больше, чем легионеры, или меня бы здесь не было.

— Это был несчастный случай.

Они не знали всего, а то бы знали это.

— Тогда, пожалуйста, расскажи нам, почему Тау послала тебя, чтобы донести до нас это сообщение? — спросил Хэньен.

Я обвел взглядом тихий круг членов Совета, пытаясь найти могущий быть узнанным ответ хотя бы на одном лице.

— Потому что я — гидран. — Было нелегко даже просто сказать это. Внезапно я почувствовал себя менее гидраном, чем когда-либо, глухонемой в телепатии, сидя здесь, в разгаре спора о смерти и жизни. — И потому что я знаю, что случается с псионами, чьи пути пересекаются с Тау. — Я положил на лицо руку, чувствуя рубцы и шрамы. Я опустил ее снова, положил обе руки на столешницу. — Они думают, что вы поверите мне. Что вы хотели бы поговорить со мной… или довериться мне настолько, чтобы выслушать.

Что-то неоформленное нанесло удар по моему мозгу, как будто кто-то пытался взломать мою защиту, открыть то, что спрятано за ней: почему мой мозг оставался холодным для них.

— Не надо, — прошептал я. — Не надо.

Кто-то издал протестующий звук. Еще одно внезапное столкновение произошло в моей голове.

— Прекратите, — крикнул я, вскакивая.

Я стоял так, с трудом дыша, пока тишина незаметно исцеляла меня. Никто больше не двигался, но все они уставились на меня. Я плюхнулся обратно на стул.

— Тогда почему ты закрыт? — Мокет, женщина, которую я видел на приеме, спросила резким и монотонным голосом. Она указала рукой на мою голову.

— Я не закрыт. — Мои пальцы повернули золотой гвоздь в мочке уха.

— Возможно, ты не знаешь, — медленно сказал Хэньен, как будто подбирая слова, — потому что ты не совсем гидран. — Он помолчал немного. — Я имею в виду, что ты жил так долго среди людей… ты не знаешь: то, что ты делаешь, считается оскорблением.

— Что я делаю? — Я подался вперед, желая услышать, что я говорю слишком много или слишком громко, что на мне кошмарная одежда, что я забываю сказать «спасибо»…

— Твой мозг полностью… закрыт. — Он отвел глаза, словно одно только упоминание об этом раздражало его и я должен был знать об этом.

— Ты не седдик! — спросил кто-то. — Они послали к нам седдика?

— Кого? — спросил я.

— Нет, — равнодушно сказал Хэньен. — Он не седдик. Пользующийся нефазой, — объяснил он мне. — Земляне оглушают наркотиком наших людей в тюрьмах, потому что никаким другим способом не могут удержать нас. Некоторые заключенные… привыкают к наркотику, поскольку он блокирует их пси-способность. Они предпочли отдалиться от жизни, от дара… от своей «человеческой природы», как сказали бы вы. Это болезнь, которую они принесли домой и распространили среди потерявших надежду.

Я поднял руку, чтобы прикоснуться к точке за ухом, где не было ничего, зная, что простой пластырь тополазы-АЦ позволит мне пользоваться моей пси-способностью когда угодно, где угодно. С достаточным количеством наркотика, чтобы снять боль, я мог бы снова быть телепатом… так же, как мог бы встать и пойти на сломанных ногах. Но за моим ухом не было ничего.

— Тогда почему ты закрыт? — повторила женщина.

Хэньен призвал ее к молчанию простым кивком головы. Он повернул ко мне лицо, не глядя прямо на меня, как будто взгляд на меня причинял боль его глазам.

— В общине каждый старается держать свой мозг немного… открытым, так, чтобы другие могли понять его настроение, увидеть, что его поступки искренни и не содержат ничего дурного. Чем более открыт он, тем более он… уважаем. В определенной степени, конечно. А просто хранить абсолютное молчание, сжав мозг как кулак, — это оскорбление. — Наконец он посмотрел мне в глаза. — Штурмовать твой мозг также было оскорблением… — Он посмотрел, нахмурившись, на сидящих за столом. — За что я приношу извинения. Я надеюсь, что ты поймешь и поможешь нам понять тебя.

Он наклонил голову, словно приглашая меня объяснить, предполагая, что я открою им свой мозг после того, как он открыл мне, в чем заключалась проблема.

Я покачал головой.

— Ты не хочешь? — сорвалась Мокет. — Тогда как мы можем поверить тебе, незнакомец… полукровка?

Ее тон сказал мне, что полугидран значит урод и на этом берегу реки.

— Ты пришел в общину и вызвал эту беду! — сказал Серали.

— Что мы должны думать, — пробормотал кто-то еще, обращаясь к Хэньену, — когда люди Тау посылают к нам такого вот, прося нашей помощи? За исключением того, что они хотят, чтобы мы были на ножах и с ФТУ? Может быть, это оправдание, чтобы забрать наши последние священные земли?

— Почему мы должны верить всему, что ты говоришь, когда все, с чем ты к нам обращаешься, — это слова?

— Я не могу, — сказал я. Мои внутренности тряслись, мой мозг сжимался. — Я не могу… сделать это.

Сознание, что они имели все права спрашивать, ничего не меняло. Я не мог сделать этого. Не мог. Не мог.