— Гм, — сказала Катя.

— Применения не нашел, — развел руками Гоша. — Для балета жидковата, а для стриптиза... в общем, тоже не годится.

— Ну да? — не поверил Щукин. — Впрочем, тебе виднее. Кто привел?

— Коновалова.

— Ах, Коновалова... Вот что, Георгий Иванович.

Ты иди, а мы с девушкой тут потолкуем. Я посмотрю, что можно сделать.

Гоша поднялся и ушел, напоследок незаметно подмигнув Кате. Это ее не слишком успокоило: Щукин, хоть и выглядел, как обещал Гоша, мировым мужиком, был, похоже, очень и очень непрост, и Катя не видела причин, по которым хозяин процветающего заведения стал бы связываться с подозрительной беспаспортной девицей, пришедшей прямиком с улицы, вряд ли то, что ее привела Лизка Коновалова, могло служить надежной рекомендацией. Кроме того, ее очень беспокоил предстоящий разговор: несмотря на свою довольно бурную жизнь, она так и не научилась решать деловые вопросы через постель... или, как в данном случае, через диван, хотя и не сомневалась, что большинство женщин только так и поступает, во всяком случае, до тех пор, пока это позволяет их внешность. Конечно, Щукин был красив — широкие плечи, волевой подбородок, твердая линия красиво очерченных губ, глубокие серые глаза под высоким лбом, отлично вылепленный нос, благородная седина на висках — все это, не говоря уже о «Мерседесе», выглядело весьма привлекательно, но Кате почему-то всегда казалось, что вопросы трудоустройства и секс лежат в разных областях человеческих взаимоотношений.

«Впрочем, — сказала она себе, — в моем положении особенно выбирать не приходится. Наше с тобой положение, Скворцова, таково, что если наши взгляды в чем-то расходятся с действительностью, то менять придется не действительность, а именно взгляды. Потерпишь, мать твою! Если бы ты дала себе труд потерпеть тогда, три года назад, то не влипла бы в историю, которая в конце концов привела тебя сюда».

— Итак, — сказал Щукин, откидываясь на спинку кресла, — то, что вас привела сюда Коновалова, наводит на определенные размышления. Вы молодая, симпатичная и явно неглупая особа, тем не менее приходите сюда по протекции уличной... э-э-э... да что там! — уличной девицы легкого поведения. Из этого следует вывод, что у вас проблемы, причем, возможно, немаленькие. Я не любопытен и не привык совать нос в чужие дела, но, принимая человека на работу, я должен знать, чего мне ожидать впоследствии. Итак, чего вам не хватает в этой жизни?

Катя вздохнула. Нужно было быстренько решать, что сказать, а чего не говорить этому симпатичному Алексею Петровичу. Он вполне недвусмысленно брал быка за рога, вызывая ее на откровенность, и Катя испытывала сильнейшее искушение рассказать все, как есть, — она чувствовала себя чересчур старой и уставшей для вранья. Хотя, с другой стороны, для тюрьмы и смерти она ощущала себя еще недостаточно повзрослевшей. После секундного колебания она выбрала золотую середину: не правду, но полуправду, точнее, неполную версию правды, которая зачастую скрывает истинное положение вещей лучше любой лжи.

— Многого, — снова вздохнув, ответила она. — Денег, жилья, работы... паспорта.

— Паспорта или прописки? — уточнил внимательно слушавший Щукин.

— И того, и другого, — честно ответила Катя.

— Вы не похожи на человека, который, проведя всю жизнь в отрезанном от всего мира горном селении, спустился в долину за солью, заблудился и забрел в Москву, — заметил на это Щукин. — Следовательно, паспорт у вас был, а потом его не стало. Почему?

— Знаете, — сказала Катя, — я, пожалуй, лучше пойду.

— Сидеть, — негромко, но очень властно приказал Щукин. — А что вы скажете, если я прямо сейчас вызову милицию?

— Ничего не скажу, — стараясь, чтобы голос звучал спокойно, ответила Катя, опуская руку в стоявшую у нее на коленях сумку. — Я застрелю вас молча.

— Вот так штука, — сказал Щукин. — Вот спасибо Коноваловой, подбросила ценный кадр... А вы уверены, что не промахнетесь?

Катя улыбнулась ему без малейшего намека на веселье. Похоже, эта улыбка убедила хозяина ночного клуба лучше всяких слов.

— Ладно, — сказал он. — Забудем о милиции. В бегах?

Катя кивнула.

— Срок? — спросил Щукин. Он по-прежнему был предельно корректен, но доброжелательную улыбку как ветром сдуло. Теперь это был бизнесмен, обсуждающий условия рискованной сделки.

— Будет, когда поймают, — ответила Катя.

— И давно ловят?

— Скоро три года.

Щукин неопределенно хмыкнул, закурил и немного повращался из стороны в сторону в своем кресле. Затем, приняв, как видно, какое-то решение, снова повернулся к Кате.

— Хорошо, — заговорил он. — У меня есть работа. Платить пока что буду немного... Думаю, вдаваться в причины не имеет смысла, они ясны и без этого... Ноги у тебя красивые?

Катя поперхнулась.

— Ноги? — переспросила она. — Ноги как ноги...

— А ну, встань, — скомандовал Щукин.

Катя встала. «Если опять заставят раздеваться, плюну ему в морду и уйду, — решила вдруг она. — Это, конечно, будет совсем не деловой подход, но сколько, черт возьми, можно?!» Однако раздеваться ей не пришлось. Щукин окинул ее быстрым оценивающим взглядом и пожал плечами.

— Действительно, — сказал он, — ноги как ноги. Очень даже неплохие ноги. И грудь вроде бы не на спине. Почему же тебя Гоша в стриптиз не взял?

— Из-за шрама, — ответила Катя. — На боку.

— Ну, это ладно, — махнул рукой Щукин. — Садись. Возьму тебя официанткой... Но если поймаю на обсчете, пеняй на себя. На чай бери сколько влезет, но обманывать не смей. У нас тут довольно строгие порядки, имей в виду.

— Разыскивают меня не за это, — ответила Катя, — если вы это имеете в виду.

— Что имею, то и введу, — совсем уже по-свойски заверил ее Щукин. — Пока свободна, а в пять часов чтобы была на кухне. Найдешь там Веру Антоновну, скажешь, что ты новая официантка. Все, ступай.

— Спасибо, — сказала Катя, но Щукин только рассеянно кивнул в ответ, он уже снова держал в руке телефонную трубку и набирал чей-то номер, держа сигарету в углу рта и морщась от разъедавшего глаза дыма.

— Привет, — сказал Щукин своему абоненту, когда дверь за Катей закрылась. — Нужно, чтобы ты подъехал сегодня вечером. Ага... Да, да. Посмотреть на мое последнее приобретение.

Он глубоко затянулся, слушая своего невидимого собеседника, чему-то негромко рассмеялся и бросил быстрый взгляд на дверь.

— Нет, — сказал он, — на этот раз — нет... Вот именно, и довольно симпатичная притом. Такая, знаешь ли... Ну, сам посмотришь. Все, пока. Жду.

Он положил трубку и еще некоторое время задумчиво смотрел на дверь, прежде чем приняться за свои повседневные дела.

* * *

Дребезжащий двенадцати летний «Эскорт», подпрыгнув на выбоине, свернул на Штурвальную. Сидевшая за рулем пышногрудая блондинка от толчка выронила зажатую в ярко накрашенных пухлых губах сигарету и коротко, по-солдатски выматерилась, сразу разрушив тщательно создаваемый образ томной экзальтированной особы. Примостившаяся на заднем сиденье Катя с трудом сдержала смешок. Лизкина подруга Лилек стала выглядеть гораздо более симпатичной, как только перестала корчить из себя Мерилин Монро.

— Вот козлы, — сказала Лилек, кося одним глазом вниз и нашаривая подошвой левой ноги тлеющий окурок. — Дорожный налог дерут, а по дорогам не проехать. Неделю назад подвеску ремонтировала, а она опять стучит.

Катя, за три года более или менее освоившая автомобильные премудрости, могла бы указать ей на ошибку — стучала вовсе не подвеска, а клапаны, но затевать дискуссию ей было лень. День выдался не из легких, а уж вечер и почти вся ночь вообще не лезли ни в какие ворота. Так интенсивно и насыщенно Катя не жила уже давненько, и теперь ее единственным желанием было заползти под одеяло и закрыть глаза.

...Вера Антоновна оказалась тем, что некоторые называют гром-бабой, а иные — фельдфебелем в юбке. Кате так и не удалось до конца уяснить, какую строчку занимает эта дама в табеле о рангах ночного клуба «Омикрон» и как именуется ее должность в официальных документах, но суть в общих чертах была ясна: она командовала официантками и справлялась со своей работой так, что любо-дорого было глянуть. Со стороны. Вблизи же Вера Антоновна выглядела человеком, с которым лучше было не связываться, будь он даже тысячу раз неправ. Голос ее громыхал и лязгал, как гусеницы мчащегося на полной скорости танка, огромный, обтянутый, несмотря на жару, синим сукном бюст стремительно рассекал облака кухонного пара, как нос авианосца «Китти Хоук», а квадратное красное лицо в обрамлении седеющих кудряшек рдело на почти двухметровой высоте подобно тревожному огню маяка, сверкающему сквозь бурю и мглу. У нее были бесцветные глаза с желтоватыми белками, довольно густые черные усы и полный рот железных зубов, которыми она, казалось, при желании могла бы свободно перегрызть водопроводную трубу.

«Черт побери, подумала Катя, — в присутствии этой бабищи только и остается, что лепетать и надеяться, что она не станет сразу набрасываться на тебя с кулаками, а хотя бы дослушает до конца». Выслушав Катин лепет, Вера Антоновна презрительно глянула на нее сверху вниз, издала протяжный полувздох-полустон, полный сдерживаемого негодования на судьбу, которая все время занимается ерундой сама и заставляет заниматься тем же ее, и сказала глубоким басом, нимало не заботясь о том, что ее голос отчетливо слышен во всех уголках обширной ресторанной кухни:

— Очередная шлюшка... Официанткой работала когда-нибудь? Медицинская книжка есть? Паспорт есть? Что-нибудь есть у тебя?

В ответ на каждый вопрос Катя только коротко и отрицательно трясла головой, давая понять, что ничего подобного у нее нет, а возможно, и никогда не было. Смотреть в лицо грозной церберше она не отваживалась.

Пронаблюдав за этой пантомимой с высоты своего огромного роста, Вера Антоновна несколько озадаченно подняла брови и некоторое время разглядывала Катину склоненную макушку так, словно собиралась взглядом просверлить в ней дыру и посмотреть, что же там все-таки имеется.

— Что, ничего нет? — недоверчиво переспросила она. Катя снова помотала головой. — И даже сифилиса? А туберкулез? Что, и этого нет? А совесть?

Катя, подумав, нерешительно кивнула. «Ну и ну, — подумала она. — Если бы эта тетенька, а не Щукин, пытала меня сегодня утром, я бы, пожалуй, раскололась. Ей бы в ментовке работать, чего она тут зря пропадает...»

— Ну вот, — вполне удовлетворенная последним, с позволения сказать, ответом, пробасила Вера Антоновна. — А ты говоришь, ничего нет...

То, что Катя вообще ничего не говорила, ее, похоже, волновало очень мало: судя по всему, она привыкла, что ее разговоры с подчиненными, — это, как правило, монологи.

— А вы чего зубы сушите?! — рявкнула она на кучку поваров и официанток, собравшихся, чтобы поглазеть на бесплатное представление. — Вам что, работу найти?

Кучка молча и вполне незаметно рассосалась, словно ее здесь и вовсе не было.

— Завтра пойдешь в поликлинику, пройдешь медкомиссию, — сказала Вера Антоновна. — Молчать! Я дам записку, тебя примут без паспорта. Плевать на твой паспорт, но если проверка СЭС застукает тебя без медицинской книжки, я тебе задницу в клочья порву. Ясно?

Катя кивнула.

— И не вздумай воровать, — продолжала Вера Антоновна. — Вам, подстилкам бестолковым, специально платят, как людям, чтобы к рукам ничего не прилипало. Учти, я тебе не Щукин, улыбаться не буду — вякнуть не успеешь, как с голой задницей на улице окажешься. Идем, тряпки выдам.

«Тряпки» оказались мини-платьицем из какого-то блестящего, жгуче-красного материала, цветом живо напомнившего Кате ее блаженной памяти «Додж», так и оставшийся бесприютно торчать на лужайке рядом с уткнувшимся носом в траву пластмассовым Бемби. Спереди платье едва-едва прикрывало соски, а вырез сзади спускался ниже поясницы. Юбка была чисто символической, и Кате вспомнилась старая шутка насчет мини-юбки и макси-пояса, только в применении к ее рабочей одежде это вовсе не выглядело шуткой. Теперь ей стало понятно, почему Щукина так интересовали ее ноги — здешняя униформа открывала их на всю длину, и хозяин заведения заботился о том, чтобы это зрелище не испортило клиентам аппетита, что было с его стороны вполне естественно.

Примерив этот наряд перед зеркалом, Катя поморщилась — видок у нее был еще тот. Это было не платье, а сексуальный транспарант, более откровенный, чем даже прямое предложение подобных услуг по сходной цене. С некоторым удивлением Катя заметила, что грубая сексуальность этой спецодежды находит в ее душе довольно живой отклик. «Мама дорогая, — подумала она. — Скворцова, ты окончательно сошла с катушек. Уж не собираешься ли ты трахнуться с зеркалом?» Она нахмурилась и поспешно отвернулась от зеркала, потому что ответ на этот вопрос был скорее утвердительным, по крайней мере, в данный момент.

Впрочем, полчаса спустя ей стало не до исследования собственных сексуальных отклонений, так как ресторанный зал начал заполняться публикой.

Для начала ей поручили уборку грязной посуды. В принципе, на большее она и не рассчитывала, особенно в первый день. Лавируя между столиками со своей вихляющейся и дребезжащей тележкой, она очень быстро позабыла о том, во что одета и как выглядит: в ресторане стоял ад кромешный, в темноте в такт музыке переливался разными цветами слоистый табачный дым, на сцене полуголые девицы постепенно превращались в абсолютно голых. Однако Катя могла разглядеть не слишком много — официанток не хватало, и вскоре ей пришлось, оставив тележку с грязной посудой, начать разносить спиртное. Спустя полтора часа она уже ничего не соображала, автоматически выполняя команды Веры Антоновны, которая, подобно боевому генералу образца восемьсот двенадцатого года, стоящему на поле сражения под градом вражеских ядер, возвышалась в дверях кухни и отдавала приказы своим громоподобным голосом, едва различимым в грохоте и завываниях музыки.

Катя носилась вперед и назад, бездумно выполняя приказы, как дрессированная собачка. Теперь ей было наплевать на недвусмысленный сексуальный призыв, заключенный в ее платье. Она была до смерти рада, что эта красная тряпка хорошо вентилируется, и заботилась только о том, чтобы с непривычки не сломать лодыжку, сверзившись с восьмисантиметровых «шпилек». Все вокруг смешалось в кишащий водоворот тьмы и света, из которого выныривали то свирепое усатое лицо Веры Антоновны, то подсвеченные синим светом прожектора томно извивающиеся ягодицы на сцене, то клубы пара в кухне, то пулеметные вспышки стробоскопа, выхватывающие из тьмы потные лица танцующих...

Из состояния прострации ее вывело ощущение горячей потной ладони, которая легла на внутреннюю поверхность ее бедра повыше колена — гораздо выше. Катя мгновенно пришла в сознание, только теперь заметив, что довольно долго пребывала в полуобморочном состоянии движущегося на автопилоте человека. Горевшая на столике свеча освещала сыто ухмыляющееся запрокинутое лицо, двумя оранжевыми огоньками отражаясь в линзах очков. Только что поставленный Катей на столик графинчик с коньяком сверкал в ее лучах, как огромный кусок прозрачного янтаря.

Пока Катя, удивленно вздернув брови, смотрела на ни с того ни с сего принявшегося лапать ее человека, потная ладонь, сжимаясь и разжимаясь, горячим пауком переползла еще выше, преспокойно скользнув под юбку. Весь сегодняшний сумасшедший день с бредовыми разговорами, бесцеремонными осмотрами и Лизкиными предупреждениями насчет «всяких», которые будут «предлагать», скачком вернулся к Кате, и она с трудом сдержала себя, чтобы не врезать опустевшим подносом прямо по этой лысеющей башке. Конечно, женщина, любая женщина, существует, в частности, и для того, чтобы принимать или отклонять нескромные предложения, но она вправе рассчитывать на то, чтобы эти предложения для начала высказывались устно!

Этот же приятель молчал, как рыба. Вполне возможно, он и не собирался делать никаких предложений, довольствуясь приятными осязательными ощущениями. Его можно было понять: сочетание алкоголя, стриптиза и дурного воспитания — весьма взрывоопасная смесь, а официантки во все времена полуофициально служили именно для того, чтобы их похлопывали, пощипывали и вообще пощупывали, но Катя пока что не ощущала себя достаточно вошедшей в эту роль.

Она аккуратно взяла заплутавшую в недрах ее спецодежды руку двумя пальцами за запястье и не менее аккуратно положила ее на стол, готовясь в случае необходимости хорошенько двинуть потерявшего ориентацию во времени и пространстве клиента коленом. Для этого пришлось бы довольно высоко задрать ногу и, пожалуй, сверкнуть трусиками, но Катя полагала, что в этом заведении ее трусики вряд ли привлекут слишком много внимания.

Клиент, впрочем, не стал упорствовать — коротко и не слишком приятно улыбнувшись, он переключил свое внимание на сцену, целиком уйдя в созерцание незатейливой пантомимы, которую показывали две обнаженные, причудливо расписанные черно-белыми разводами девицы. Катя вспомнила «королевского жирафа» и заспешила в сторону кухни.

Вера Антоновна одобрительно кивнула пробегавшей мимо Кате. Она, оказывается, видела все получше следящей телекамеры, и Катины инстинктивные действия каким-то образом оказались единственно правильным, по ее мнению, выходом из сложившейся ситуации. «Что ж, — подумала Катя, — и на том спасибо. Одобрение начальства — приятная вещь, особенно когда у тебя нет выбора».

Через полчаса Катя почувствовала, что еще немного и она просто упадет. Она сто лет не носила высоких каблуков. Говоря по совести, она их вообще почти никогда не носила, и теперь лодыжки у нее гудели, как после восхождения на Джомолунгму. Вдобавок она подозревала, что в туфлях у нее полно крови, во всяком случае, то, что пятки у нее стерты до мяса задниками туфель, казалось неопровержимым медицинским фактом. Бдительная Вера Антоновна, заметив, что конец близок, перехватила ее по дороге в моечное отделение, с трудом отлепила от тележки с грязной посудой, в которую Катя вцепилась мертвой хваткой, и прислонила ее к выложенной белым кафелем стене.

— Куришь? — спросила она, и Катя снова кивнула, но на этот раз уже просто потому, что у нее не осталось сил на разговоры. — Пойдешь по коридору до конца, — стала инструктировать ее Вера Антоновна. — Справа будет комната отдыха. Сигареты и спички в ящике стола. Полежи на диване, покури. Ноги задери на спинку, туфли сними. Если нужен пластырь, он в соседнем ящике. Даю двадцать минут, часы там есть, висят на стене. Вперед.

Оставив без внимания Катино хриплое «спасибо», она поймала за рукав охранника, заскочившего на кухню перехватить что-нибудь на скорую руку, и вручила ему тележку с посудой. Охранник что-то недовольно проворчал, но очень, очень тихо, и покатил тележку в мойку.

В отделке комнаты отдыха Катя не усмотрела никаких изысков, что было вполне понятно, учитывая местный менталитет. Никаких стеклопакетов и евросветильников здесь не было, но зато стоял большой, очень удобный диван, словно созданный для того, чтобы на нем отдыхали усталые официантки, недавно прибывшие в Россию и не успевшие акклиматизироваться. По мнению Кати, этот диван стоил всех стеклопакетов мира, вместе взятых. Кое-как доковыляв до него на негнущихся ногах, она рухнула в податливые велюровые глубины и испустила протяжный вздох облегчения. Сбросив опостылевшие туфли, она осмотрела свои многострадальные пятки и убедилась, что дела обстоят далеко не так плохо, как ей казалось. Тем не менее о них стоило позаботиться, пока образовавшиеся волдыри не лопнули.

Она дотянулась до стола и, выдвинув оба ящика, нашла сигареты, спички и несколько одноразовых упаковок бактерицидного пластыря. Электрические часы висели прямо над дверью. Катя засекла по ним время, с наслаждением закурила и, сбросив чулки, принялась заклеивать свои пятки. Затем, она вытянулась на диване, забросив голые ноги на подлокотник и шевеля пальцами. Это было здорово — куда лучше, чем «Катти Сарк» и даже «Джим Бим». Пуская в потолок ленивые струи дыма, она вспомнила старый еврейский анекдот о том, как раввин посоветовал одному из своих соотечественников, который жаловался на тесноту в доме, купить корову. В доме, конечно же, стало еще теснее, и, продав по совету того же раввина злосчастное животное, бедный еврей вздохнул с облегчением. «Вот чего тебе не хватало в твоей вонючей Америке, Скворцова, — закрыв для полноты кайфа глаза, думала Катя. — Надо было устроиться официанткой в „Макдональдс“, и эврисинг было бы о'кей. Главное, никаких моральных терзаний — напахался и упал мордой в подушку. Отсюда вывод: все зло в мире происходит не от женщин — это придумали импотенты с дурным запахом изо рта, а от избытка свободного времени. Об этом, между прочим, все газеты трубили еще во времена застоя...»

Она открыла глаза, чтобы взглянуть на часы. Ее двадцать минут еще не истекли, но вот кайф явно кончился: прямо под часами стоял, нехорошо улыбаясь, давешний очкарик. Катин взгляд скользнул по его лицу и, минуя прочие подробности, уперся в ширинку очкариковых джинсов, под которой без труда просматривалось некое цилиндрическое уплотнение. Катя живо представила, как она выглядит со стороны: мизерное платьице сбилось, голые ноги закинуты на подлокотник дивана, одна рука свисает до пола, другая — под головой, туфли разбросаны, чулки на столе... Если чего-то и не хватало, так это ярлычка с ценой... Впрочем, кто их тут знает, может быть, услуги такого рода входят в стоимость входного билета?

Очкарик шагнул вперед, продолжая нехорошо улыбаться, и Катя, одним движением сбросив ноги на пол, вскочила, будто подброшенная мощной пружиной.

— Даже и не мечтай, — предупредила она. Усталости как не бывало.

— Да мне ведь только посмотреть, — голосом, которым разговаривают с капризными детьми, произнес очкарик. — Ну и, может быть, пощупать. А там — как сама захочешь.

Катя, забывшись, сделала шаг назад, ударилась икрами о мягкий край сиденья и, потеряв равновесие, со всего маху плюхнулась на диван. Очкарик немедленно бросился вперед. Его отвисающий живот колыхался внутри просторной рубашки, как наполненный глицерином воздушный шар, а нехорошая улыбочка раздалась вширь до упора, превратившись в кретинический оскал вошедшего в охоту самца. Ему было хорошо за сорок, и он уже стремительно терял форму, оплывая от плеч к бедрам, но все еще был довольно силен, во всяком случае, гораздо сильнее субтильной Кати Скворцовой. Он смахнул ее выставленные в попытке защититься руки, как ненужные хворостинки, и навалился на нее своей остро пахнущей дорогим парфюмом, потом, коньяком и недавно съеденной пищей тушей, причиняя боль, задирая платье и пытаясь разорвать белье.

Паника взорвалась в Катином мозгу, как осветительная ракета, начисто ослепив ее и лишив способности рассуждать.

Она отчаянно забилась, колотя руками и ногами куда попало, словно попала под обвал, желая только одного: чтобы эта вонючая, отвратительная тяжесть как можно скорее убралась прочь от нее. Она укусила руку, пытавшуюся зажать ей рот. У нее и в мыслях не было кричать, но ощущение потной ладони на лице вызывало тошноту. Она сбила с насильника очки, которые с тихим треском разбились на плиточном полу. Очкарик зашипел от боли и наотмашь ударил ее по лицу. Левая щека мгновенно онемела, словно стоматолог переборщил с обезболивающим, и тогда Катя, тоже зашипев, вонзила ногти в это ненавистное лицо, целя в глаза, и с нажимом провела ими сверху вниз. Толстяк взвыл и отшатнулся, и тогда она изо всех сил оттолкнула его прочь обеими ногами.

Глава 6

Старенький «Форд» снова тряхнуло на выбоине, и Катя открыла глаза, уверенная, что они приехали.

— Блин, Коновалова, барала я твою Штурвальную, — с чувством сказала Лилек. Она вела машину, глядя себе под ноги, на пол кабины, видимо, все еще пыталась найти и затоптать упавший бычок, отчего и угодила в очередную яму. Катя поняла, что прошло всего несколько секунд с того момента, как она прикрыла глаза.

— На дорогу смотри, — сварливо ответила Лизка. — Вот вмажемся в столб, будешь знать, как за рулем курить.

— Она, блин, еще и учит, — возмутилась Лилек, но действительно перевела взгляд на дорогу и как раз вовремя, чтобы разминуться с поливочной машиной.

Удача сопутствовала ей только частично — разминуться-то она разминулась, но вот поднять стекло уже не успела, так что даже сидевшей сзади Кате досталась небольшая порция освежающей влаги.

— Ах ты, вонючка! — воскликнула Лилек под совершенно неприличный гогот Коноваловой, которая буквально корчилась от смеха на своем мокром сиденье. — Ах ты, мурло лимитное! Стрикулист! Биде на колесах!

Коновалова зашлась совершенно, и даже Катя, не выдержав, прыснула, зажав рот ладонью, — смеяться было больно. Лилек окинула их сочувственным взглядом здорового человека, вынужденного коротать время в компании безнадежных недоумков.

— Они еще и смеются, — с горьким недоумением проговорила она. — Одна б... — неудачница, а другая целка-героиня. Вы себя-то видели? — повысив голос, спросила она и сама захохотала, как сумасшедшая, так, что ей даже пришлось ненадолго остановить машину.

«Да уж, — подумала Катя, когда „эскорт“ снова тронулся в путь. — Уж что да, то да. За что люблю таких баб, как этот вот Лилек, так это за умение как бы между делом очень точно называть вещи своими именами. Что героиня, то героиня... Насчет всего остального — это она, как говорится, со зла, хотя...»

Хотя в чем-то главном Лилек была права на все сто: в незапамятные времена утратив физическую девственность, в глубине души Катя так и осталась немного романтичной старой девой, которая, сидя у окошка с книгой на коленях, ждет сказочной любви и постепенно выживает из ума.

«Вот дерьмо, — подумала Катя, — да ничего подобного! Просто он меня достал. Когда собираешься подкатиться к бабе, надо, как минимум, спросить, есть ли у нее настроение. В конце концов, даже если хочешь ее изнасиловать, не мешает для начала почистить зубы или хотя бы прополоскать рот. По идее, должно быть так, хотя теория и практика, как известно, пересекаются редко и в самых неожиданных местах. Ну и черт с ним, — решила она, — не он первый, не он последний. Полежит, полежит да и оклемается со временем. В другой раз трижды подумает, прежде чем переходить к силовым методам борьбы с переполнением семенных желез...» Потная туша очкарика стояла перед глазами...

...Отшатнувшись, очкарик с трудом сохранил равновесие, смешно замахав руками.

— Ах ты, сучка, — с некоторым удивлением в голосе произнес он, снова подаваясь вперед. — Ну, теперь держись. Неделю будешь ноги колесом держать.

Он попытался снова навалиться на Катю, но та, не мудрствуя лукаво, опять выстрелила в него обеими ногами, сначала поджав их под себя, а потом с силой распрямив, никуда особенно при этом не целясь. Двойной удар пятками пришелся сексуальному гиганту в живот, отбросив его на добрых полметра и согнув пополам — так, словно он растерял целую пригоршню мелочи и теперь внимательно разглядывал пол в поисках закатившихся куда-то монеток. Он с трудом поднял к Кате побагровевшее лицо, по которому ленивыми темными ручейками стекала кровь из глубоких продольных царапин, оставленных Катиными ногтями.

— Ты... что делаешь... ссука? — с натугой выдавил он, неуверенно делая коротенький шаг вперед.

Катя вскочила и попыталась прошмыгнуть мимо него к выходу, но он с неожиданной резвостью выбросил вперед и в сторону левую руку, цепко ухватив ее за подол платья. Платье радостно затрещало, словно всю свою жизнь ждало этого случая. Почему-то именно это звук достал Катю окончательно, перелив бестолково бурлившую внутри нее панику в законченную, классически совершенную форму холодного бешенства. Она еще раз рванулась, просто чтобы выиграть пару секунд и дать ненависти окончательно выкристаллизоваться, а потом, отставив в сторону острый локоть, сделала резкое вращательное движение корпусом, одновременно нанеся сокрушительный удар локтем. Она била вслепую, но промахнуться было просто невозможно. Катя сильно ушибла локоть и почувствовала, как под ним что-то подалось с отчетливым мокрым хрустом.

Сжимавшая ее подол ладонь разжалась, и толстяк издал звук, похожий на вопль сирены заблудившегося в тумане корабля.