— Мы нашли обе пули, они застряли в стволах деревьев.

— Не может быть, — сказал Ватрен.

— Да, это невероятно, — согласился Моке, — и тем не менее, я покажу вам кое-что еще более удивительное.

— Покажи.

— Смотрите, что это здесь на снегу?

— Волчий след, черт возьми!

— А вот здесь, около правой передней лапы, что это?

— Маленькая ямка.

— До сих пор не поняли?

Охотники удивленно переглянулись.

— Что, теперь догадались? — продолжал Моке.

— Это невозможно! — ответили они ему.

— Но это так, и сейчас я вам это докажу.

Моке сунул руку в снег, немного поискал и с победным криком извлек сплющенную пулю.

— Смотрите-ка! — сказал я. — Моя пуля.

— Вы ее узнаете?

— По-моему, ты ее пометил.

— Каким знаком?

— Крестом.

— Вот видите, господа, — сказал Моке.

— Теперь объясни нам, в чем дело.

— Так вот: он отвел от себя обычные пули, но у него нет власти над пулей этого мальчика, помеченной крестом. Она ударила его в плечо, я видел, как он укусил себя.

— Но, если пуля попала ему в плечо, — спросил я, удивленный молчанием и испугом охотников, — почему она его не убила?

— Потому что она не из золота и не из серебра, малыш, а только золотые и серебряные пули могут пробить шкуру дьявола и убить того, кто продал ему душу.

— Что же, Моке, — вздрогнув, спросили охотники, — ты думаешь…

— Да, черт возьми! Готов поклясться, что это был волк башмачника Тибо.

Охотники переглянулись.

Двое или трое перекрестились.

Казалось, все разделяли мнение Моке и знали, кто такой волк башмачника Тибо.

Один я ничего не понимал.

— Но, в конце концов, — потребовал я, — объясните мне, что это за волк башмачника Тибо!

Моке не решался ответить.

— Ах да! — воскликнул он наконец. — Генерал сказал, что вам можно будет узнать это, когда вам исполнится пятнадцать лет. Вам ведь уже больше, не так ли?

— Мне шестнадцать, — гордо ответил я.

— Так вот, мой дорогой господин Александр, волк башмачника Тибо — это дьявол. Вы ведь просили меня вчера рассказать вам какую-нибудь историю?

— Да.

— Пойдемте сейчас ко мне, и я вам ее расскажу — да какую!

Лесники и охотники расходились, молча обмениваясь рукопожатиями; каждый двинулся в свою сторону; мы вернулись к Моке, и тогда он рассказал мне ту историю, которую вы сейчас прочтете.

Может быть, вы спросите, отчего я так долго не рассказывал вам ее. Она была скрыта в одной из ячеек моей памяти. Я мог бы сообщить вам, по какому случаю извлек ее оттуда три дня назад, но боюсь, что это не слишком интересно и лучше немедленно начать мой рассказ.

Я говорю «мой рассказ», хотя, наверное, следовало сказать «историю Моке». Но, право же, когда высиживаешь яйцо тридцать восемь лет, начинаешь думать, что сам его снес.

I

НАЧАЛЬНИК ВОЛЧЬЕЙ ОХОТЫ ЕГО ВЫСОЧЕСТВА

Сеньор Жан, барон де Вез, был страстным охотником.

Когда вы идете прекрасной долиной из Берваля в Лонпре, слева от себя вы видите старую башню; она стоит уединенно и кажется от этого еще более высокой и грозной, чем она есть на самом деле.

Сегодня владелец этой башни — старый друг пишущего эти строки, а к ее виду все так привыкли, хотя он и страшен, что летом крестьяне садятся отдохнуть в ее тени так же беззаботно, как пронзительно кричащие стрижи, что носятся на своих больших черных крыльях, или нежно щебечущие ласточки, которые каждый год вьют там свои гнезда.

Но в те времена, о коих пойдет речь, около 1780 года, замок сеньора де Веза выглядел совсем не так, как сейчас, и приближаться к нему было не вполне безопасно. Время не смягчило облик этой мрачной и суровой постройки двенадцатого или тринадцатого века. Конечно, часовой в сверкающем шлеме уже не расхаживал взад и вперед по стене, во дворе не было звонко трубящего в рог лучника и у потерны не стояли два вооруженных стражника, готовые по первому сигналу тревоги опустить решетку и поднять мост. Но само уединенное положение замка, где жизнь, казалось, замерла, придавало, особенно по ночам, этому сумрачному гранитному великану устрашающее величие, присущее безмолвным и неподвижным предметам.

Впрочем, владелец старого замка не был злым человеком и, как говорили те, кто достаточно хорошо его знал и судил о нем не поверхностно, мог скорее испугать, чем причинить вред.

Разумеется, это касалось только людей. Для обитавших в лесах зверей это был смертельный враг, жестокий и беспощадный.

Сеньор Жан был начальником волчьей охоты у монсеньера Луи Филиппа, герцога Орлеанского, четвертого по счету из носивших это имя; эта должность давала ему возможность удовлетворить свою необузданную страсть к охоте.

Если речь шла о любом другом предмете, барона Жана, хоть и не без труда, все-таки можно было переубедить; но во всем, что касалось охоты — если только благородный сеньор забивал себе что-либо в голову, — он должен был высказаться до конца и добиться своего.

Как рассказывали, он был женат на незаконнорожденной дочери принца; это родство вместе со званием начальника волчьей охоты давало ему почти неограниченную власть во владениях его прославленного тестя — власть, которую никто не решался оспорить, особенно с тех пор, как его высочество герцог Орлеанский в 1773 году женился вторым браком на г-же де Монтессон и почти перестал появляться в своем замке в Виллер-Котре, а жил в прелестном доме в Баньоле́, принимал там самых остроумных людей того времени и играл в комедиях.

Ни одного Божьего дня — радовалась ли земля солнцу, грустила ли под дождем, укрывала ли зима поля белым саваном, разворачивала ли весна на лугах свой зеленый ковер, — ни одного дня не проходило без того, чтобы от восьми до девяти часов утра ворота замка не распахивались настежь и в них не появился бы сеньор Жан. За ним шел главный доезжачий Маркотт, за Маркоттом — охотники, следом слуги вели на сворах собак под присмотром метра Ангулевана, помощника доезжачего, который, подобно палачу в Германии, шествующему после знати и впереди мещанства как последний из дворян и первый мещанин, шел позади охотников и впереди псарей.

Вся эта охота была богато снаряжена: английские лошади, французские собаки; лошадей было двенадцать, собак — сорок.

С этими двенадцатью лошадьми и сорока собаками барон Жан шел на любого зверя.

Чаще всего он охотился на волка, что соответствовало его званию. Настоящий охотник поймет, насколько барон был уверен в чутье и выносливости своих собак: после волка приходил черед кабана, за кабаном следовал олень, за оленем — лань, за ланью — косуля. Если же слуги, ведущие поиск, возвращались ни с чем, барон спускал собак и кидался на первого попавшегося зайца. Мы уже говорили, что достойный сеньор охотился каждый день: ему легче было сутки не есть и не пить — хотя он часто испытывал жажду, — чем двадцать четыре часа не видеть, как собаки травят зверя.

Но, как всем известно, охота не всегда бывает удачной даже с самыми лучшими собаками и самыми быстрыми лошадьми.

Однажды Маркотт явился на место встречи сильно сконфуженный.

— Ну, Маркотт, что случилось? — нахмурившись, спросил барон Жан. — По твоему лицу видно, что охота сегодня будет плохая.

Маркотт покачал головой.

— Говори же, — с нетерпеливым жестом приказал сеньор Жан.

— Дело в том, монсеньер, что я видел черного волка.

— А! — воскликнул барон, и глаза его загорелись.

В самом деле, достойный сеньор уже в пятый или в шестой раз поднимал этого зверя, которого так легко было узнать из-за необычного цвета шерсти, но ни разу ему не удалось ни приблизиться к нему на расстояние выстрела, ни загнать его.

— Да, — продолжал Маркотт, — но проклятый волк за ночь так запутал следы, что, обойдя половину леса, я вышел к своей первой метке.

— Так что же, Маркотт, ты считаешь, мы не сможем подойти к этому животному?

— Думаю, нам это не удастся.

— Клянусь всеми чертями! — воскликнул сеньор Жан, самый большой любитель божиться со времен Нимрода, — я сегодня неважно себя чувствую, и, для того чтобы поправиться, мне необходимо затравить зверя — все равно какого. Послушай, Маркотт, кем мы можем заменить этого проклятого черного волка?

— Да я так был занят им, — ответил Маркотт, — что других не трогал. Может быть, монсеньеру угодно спустить собак и погнаться за первым попавшимся зверем?

Барон Жан собрался предложить Маркотту поступить так, как тот сочтет нужным, но в это время к ним со шляпой в руке приблизился Ангулеван.

— Постой, — сказал барон Жан. — Кажется, метр Ангулеван хочет дать нам совет.

— Я не смею советовать такому благородному сеньору, как вы, — и Ангулеван постарался придать своей лукавой и насмешливой физиономии смиренное выражение, — но считаю своим долгом сообщить вам, что неподалеку видел великолепного оленя.

— Ну-ка, поглядим на твоего великолепного оленя, Ангулеван, — ответил начальник волчьей охоты, — и если ты не ошибся — получишь вот это новенькое экю.

— Где олень? — спросил Маркотт. — Берегись, если из-за тебя мы зря спустим собак!

— Дайте мне пока Матадора и Юпитера, а там будет видно.

Матадор и Юпитер были две лучшие гончие собаки сеньора де Веза.

Не успел Ангулеван пройти за ними и ста шагов по кустарникам, как по лаю собак и по дрожанию их хвостов понял, что они напали на след.

В самом деле, почти сразу показался великолепный семилетний олень. Вся стая псов присоединилась к двум ветеранам. «Берегись!» — закричал Маркотт; потом он затрубил в рог, и охота началась, к большому удовольствию сеньора де Веза, который, продолжая сожалеть о черном волке, все же за неимением лучшего соглашался на семилетнего оленя.

Охота продолжалась уже два часа, но олень держался. Сначала он увел за собой всю стаю из маленького леса Арамона к дороге Висельника, оттуда, не теряя гордого вида, — в Уаньи: олень был не из тех животных, что дают схватить себя за хвост любой паршивой таксе.

Все же у Бур-Фонтена олень стал уставать, ему уже трудно было уходить от преследования, и он начал петлять.

Сначала он вошел в ручей, вытекающий из Безмонского пруда и впадающий в Бурский пруд, поднялся по нему на одну восьмую льё — вода доходила ему до подколенок, — скакнул вправо, вернулся в ложе ручья, скакнул влево, а затем стал убегать так стремительно, как позволяли ему оставшиеся силы.

Но собак сеньора Жана не так легко было сбить со следа.

Умные и породистые псы сами разделили обязанности между собой. Одни побежали вверх по ручью, другие — вниз, одни искали справа, другие — слева, и вскоре им удалось разгадать хитрость зверя; стоило одной из собак залаять, и вся стая тут же оказалась рядом, продолжая преследовать оленя с тем же пылом и страстью, как будто он был в двадцати шагах перед ними.

Охотники, продолжая скакать и трубить, и собаки, не переставая лаять, приблизились к прудам Сент-Антуана, расположенным в нескольких сотнях шагов от опушки Уаньи.

Там, между Уаньи и Озере, стояла лачуга башмачника Тибо.

Расскажем немного о том, кто такой башмачник Тибо, подлинный герой нашей истории.

Может быть, вы спросите: как это я, выводивший на сцену королей, заставлявший принцев, герцогов и баронов играть второстепенные роли в моих романах, делаю главным героем моего повествования простого башмачника.

Я отвечу, что, во-первых, в моем милом Виллер-Котре башмачники встречаются куда чаще, чем бароны, герцоги и принцы, и что с тех пор, как я выбрал местом действия леса в окрестностях родного города, мне приходится, чтобы не выдумывать персонажей, подобных героям «Инков» г-на Мармонтеля или «Абенсераджей» г-на Флориана, сделать героем моего рассказа одного из настоящих жителей этих лесов.

Во-вторых, это не я выбираю героя, это он меня выбирает; хорош он или плох, но он распоряжается мной.

Теперь я постараюсь изобразить башмачника Тибо — простого башмачника — так же верно, как художник писал бы портрет владетельного принца, если бы тот хотел послать его своей невесте.

Тибо двадцать пять — двадцать семь лет, это высокий, сильный, хорошо сложенный человек, но ум его и душа явно омрачены: это постоянное недовольство, порожденное крупинкой зависти, которую Тибо испытывал невольно и, быть может, сам того не ведая, к любому, кому больше повезло в жизни.

Его отец совершил ошибку, серьезную в любое время, но более опасную в ту эпоху абсолютизма, когда никто не мог подняться на более высокую ступень, чем сейчас, когда способный человек может добиться всего, чего пожелает.

Отец дал ему воспитание, не соответствующее его положению в обществе. Тибо ходил в школу городка Виллер-Котре к аббату Фортье и там научился читать, писать, считать, даже знал немного по-латыни, чем очень гордился.

Тибо много читал, чаще всего — книги конца прошлого века. Но он, неискусный химик, не сумел отделить хорошее от дурного, или, вернее, извлек из них все вредное и жадно проглотил, оставив все доброе на дне стакана в виде осадка.

Разумеется, в двадцать лет Тибо меньше всего хотел становиться башмачником.

Одно время он подумывал стать военным.

Но его товарищи, служившие королю и Франции, как начинали службу солдатами, так и выходили в отставку после пяти-шестилетней неволи, не получив даже звания капрала.

Тибо хотел бы стать и моряком.

Но в морской службе карьера была еще более недоступной для простолюдина, чем в армейской.

Через пятнадцать или двадцать лет, заполненных опасностями, штормами и сражениями, он, может быть, дослужится до боцмана — только и всего!

Тибо хотел носить не куртку и парусиновые штаны, а королевский синий мундир, красный жилет и золотые эполеты в виде кошачьей лапки.

Но никогда еще сын башмачника не становился ни капитаном фрегата, ни лейтенантом, ни даже младшим лейтенантом.