Абдулле чуточку полегчало.

— О высочайший меч среди граждан, молю тебя казнить меня сию же секунду, — ответил он. — Я согрешил, я преступил границы, я вторгся в твой ночной сад…

— Тихо, — велел Султан. — Ты прекрасно знаешь, что я не могу убить тебя, пока не найду дочь и не прослежу, чтобы она вышла за тебя замуж.

Абдулле еще немного полегчало.

— Твой раб не в силах следовать ходу твоей мысли, о сапфир справедливости, — заявил он. — Я требую немедленной смерти.

Султан на это прямо-таки фыркнул.

— Если эта печальная история и научила меня чему-то, — сказал он, — так это тому, что даже я — я, Султан Занзибский, — не могу тягаться с Судьбой. Так или иначе, это пророчество исполнится. Не сомневаюсь. Посему, если я хочу сделать мою дочь женой очинстанского принца, сначала мне придется последовать пророчеству.

Абдулле полегчало почти совсем. Ему это было ясно уже давно, однако он хотел, чтобы Султан сам догадался. И Султан догадался. Цветок-в-Ночи явно унаследовала свой логический ум от отца.

— Так где же моя дочь? — спросил Султан.

— Я уже сказал тебе, о сверкающее солнце Занзиба, — отвечал Абдулла. — Ифрит…

— Я ни на миг не поверю в твоего ифрита, — оборвал его Султан. — Это слишком удобное объяснение. Ты наверняка где-то спрятал бедную девочку. Уведите его, — приказал он солдатам, — и заприте в самой надежной нашей темнице. Цепи не снимать. Чтобы проникнуть в сад, он наверняка прибегнул к колдовству и сумеет воспользоваться им и сейчас, если мы не примем надлежащие меры.

При этих словах Абдулла не сдержался и вздрогнул. Султан это заметил. Он неприятно улыбнулся.

— А затем, — продолжил он, — я намерен организовать розыск моей дочери по всей стране, в каждом доме. Как только ее найдут, приказываю доставить ее в темницу для брачной церемонии. — Его задумчивый взгляд снова обратился к Абдулле. — А я тем временем развлечения ради буду изобретать для тебя невиданные способы убийства. Пока что я склоняюсь к мысли посадить тебя на сорокафутовый кол и напустить хищных птиц — пусть выклевывают по кусочку. Но если удастся сочинить что-нибудь похуже, я передумаю.

Когда солдаты поволокли Абдуллу прочь, он едва не предался отчаянию снова. Он подумал о пророчестве, сделанном при его собственном рождении. Сорокафутовый кол — замечательный способ вознести его выше всех жителей этой страны.

Глава шестая,

которая показывает, как Абдулла попал из огня да в полымя

Абдуллу заточили в глубокое и вонючее подземелье, единственным источником света в котором было крошечное зарешеченное окошко в потолке, причем свет был довольно тусклый. Судя по всему, он падал из далекого окна в конце коридора этажом выше, а решетка была вделана в пол этого коридора. Понимая, что чего-то подобного и следует ожидать, Абдулла старался, пока солдаты его тащили, насытить зрение и память образами света. Улучив минутку, пока солдаты отпирали наружную дверь темницы, он взглянул вверх и по сторонам. Они были в небольшом темном дворике, окруженном глухими стенами, которые высились со всех сторон, словно утесы. Однако, откинув голову, Абдулла разглядел неподалеку стройную башню, вырисовывающуюся на фоне расцветающего утреннего золота. Его поразило, что с рассвета прошел всего час. Небо над башней было сочно-голубое и в нем мирно висело одно-единственное облако. Утро еще окрашивало облако красным и золотым, превращая его в подобие златооконного замка с высокими шпилями. Золотой свет блеснул на крыльях белой птицы, летавшей вокруг башни. Абдулла был уверен, что это последняя красота, которую он видит в жизни. И когда солдаты затащили его в темницу, он глядел в небо через плечо.

Когда Абдуллу заперли в холодном сером подземелье, он попытался лелеять в душе это воспоминание, но у него ничего не вышло. Темница казалась другим миром. Довольно долго Абдулле было так горько, что он даже не замечал, как затекло его тело в цепях. Заметив это наконец, он стал ерзать и звякать по холодному полу, но это не помогало.

— Нужно приготовиться к тому, что так мне придется провести всю оставшуюся жизнь, — сказал он себе. — Если, конечно, никто не спасет Цветок-в-Ночи. Это казалось едва ли возможным — ведь Султан отказался верить в ифрита.

Затем Абдулла постарался отогнать отчаяние мечтами. Но почему-то ему вовсе не стало легче оттого, что он вообразил себя похищенным принцем. Абдулла знал, что это неправда, и терзался совестью, вспоминая, как Цветок-в-Ночи поверила его россказням. Она ведь наверняка решила стать его женой именно потому, что полагала, будто он принц — ведь, как он выяснил, она и сама принцесса. Абдулла просто представить себе не мог, что когда-нибудь отважится рассказать ей правду. Некоторое время ему даже думалось, что он заслуживает самого жестокого наказания, какое только изобретет для него Султан.

Тогда он стал думать о Цветке-в-Ночи. Где бы она ни оказалась, наверняка сейчас ей тоже грустно и страшно — не меньше, чем самому Абдулле. Абдулла жаждал ее утешить. Он так рвался ее спасать, что потратил несколько минут, пытаясь вывернуться из оков.

— Ведь никто, никто больше не станет и пытаться! — бормотал он. — Надо выбираться отсюда!

Потом Абдулла попытался вызвать ковер-самолет, старательно представляя себе, как он лежит на полу его палатки, хотя и знал, что это не меньшая глупость, чем мечты. Он вслух приказывал ковру прилететь — снова и снова. Он произнес все слова, похожие на волшебные, какие только помнил, надеясь, что одно из них окажется тем самым, которое он говорил во сне.

Ничего не произошло. И какая глупость — думать, будто это подействует — ругал себя Абдулла. Даже если ковер слышит его зов из темницы, даже если предположить, что Абдулле удалось случайно набрести на нужное слово — как же ковер, пусть и волшебный, протиснется сквозь такое крошечное окошечко с такой густой решеткой? А если и протиснется — разве это поможет Абдулле вылететь наружу?

Абдулла оставил старания и прислонился к стене в полудреме-полуотчаянии. Настало самое жаркое время дня, которое большая часть населения Занзиба использует для отдыха, хотя бы краткого. Сам Абдулла, если не уходил в парк, сидел обычно на кипе второсортных ковров в тенечке перед жаровней, пил фруктовый сок или вино, если мог себе его позволить, и лениво болтал с Джамалом. Больше этому не бывать. А ведь это только первый день в темнице, с омерзением подумал он. Пока что я считаю часы. А скоро ли я потеряю счет дням?

Он закрыл глаза. Радует во всем этом лишь одно. Если Цветок-в-Ночи будут искать по всей стране в каждом доме, это доставит Фатиме, Ассифу и Хакиму некоторые неудобства — хотя бы потому, что у Абдуллы, кроме них, нет никаких родственников и это всем известно. Он надеялся, что солдаты перевернут лиловую лавку вверх дном. Он надеялся, что они обдерут стены и развернут все ковры. Он надеялся, что они арестуют…

На пол у ног Абдуллы что-то шлепнулось.

Ага, подумал Абдулла, мне сбросили какую-то еду — но лучше я буду голодать. Он лениво приоткрыл глаза. А уж вытаращились они сами по себе.

У его ног, на полу темницы, лежал ковер-самолет. На нем мирно спал зловредный и раздражительный Джамалов пес.

Абдулла уставился на пса и на ковер. Он легко представлял себе, как пес, истомленный полуденной жарой, прилег в тени его палатки. Он понимал, что пес прилег на ковер, потому что так удобнее. Но как же псу — псу! — удалось произнести во сне волшебное слово — это превосходило всяческое разумение. Тут псу начал сниться сон. Лапы у него задергались. Пес наморщил нос, засопел, словно бы до его ноздрей донесся сладчайший в мире запах, и тихонечко заскулил, словно бы то, что он нюхал во сне, ускользало от него.

— Друг мой, — сказал ему Абдулла, — возможно ли, чтобы тебе снился я и то, как я отдал тебе львиную долю моего завтрака?

Пес услышал его во сне. Он громко всхрапнул и пробудился. Как и подобает псу, он не стал тратить время на то, чтобы выяснить, как же он попал в эту странную темницу. Пес повел носом и учуял Абдуллу. Он с восторженным взвизгом вскочил, поставил лапы на оковы на груди Абдуллы и радостно вылизал ему лицо.

Абдулла рассмеялся и завертел головой, уворачиваясь от кальмарного дыхания пса. Он тоже был страшно рад встрече со старым другом.

— Так ты действительно видел меня во сне! — воскликнул он. — Друг мой, я устрою так, что тебе каждый день будут давать ведро кальмаров! Ты спас мне жизнь — и не только мне, но, вероятно, и Цветку-в-Ночи!

Когда собачьи восторги немного поутихли, Абдулла принялся ерзать в оковах и кататься по полу, пока ему не удалось лечь на ковер, опершись на локоть. Он глубоко вздохнул. Спасен!

— Иди сюда, — позвал он пса. — Полезай ко мне на ковер.

Однако пес обнаружил в углу темницы запах, неоспоримо свидетельствовавший о присутствии крысы. Он с взволнованным сопеньем побежал по следу. При каждом звуке этого сопенья ковер под Абдуллой вздрагивал. Тут Абдулла и получил ответ на свой вопрос.

— Иди сюда, — снова позвал он пса. — Если я оставлю тебя здесь, тебя найдут, когда придут меня допрашивать, и решат, будто я превратился в собаку. Тогда тебя ждет моя горестная судьба. А ведь ты пригнал мне ковер и открыл тайну — не могу же я допустить, чтобы тебя посадили на сорокафутовый кол!

Пес уткнулся носом в угол. Абдуллу он не слушал. Тут Абдулла уловил топот ног и звон ключей — он распознал их даже сквозь толстые стены темницы. Он бросил уговаривать пса и лег на ковер плашмя.

— Давай, малыш! — сказал он. — Лизни-ка меня в лицо!

Это пес понял. Он выскочил из угла, прыгнул Абдулле на грудь и принялся выполнять просьбу.

— Ковер, — прошептал Абдулла, уворачиваясь от проворного языка. — На Базар, только не приземляйся. Остановись в воздухе у жаровни Джамала.

Ковер поднялся, метнулся в сторону — и вовремя. В двери темницы заскрежетали ключи. Абдулла так и не узнал, как же ковру удалось покинуть подземелье, потому что пес все лизал ему лицо и пришлось держать глаза закрытыми. Он почувствовал, как по нему пробежала влажная тень — наверное, это было, когда они пролетали сквозь стену — а потом увидел яркий солнечный свет. От света пес удивленно поднял морду. Абдулла покосился вбок, поверх цепей, и увидел высившуюся прямо перед ними неприступную стену, которая плавно ушла вниз, когда ковер ее перелетел. Затем последовала череда башен и крыш, прекрасно Абдулле знакомых, хотя видел он их лишь однажды и ночью. А после этого ковер спланировал вниз к самому краю Базара. Ведь дворец Султана находился всего в пяти минутах ходьбы от палатки Абдуллы.

Показалась жаровня Джамала, а рядом — покосившаяся палатка Абдуллы, вокруг которой прямо на земле валялись ковры. Солдаты явно искали здесь Цветок-в-Ночи. Джамал, уронив голову на руки, дремал между большим булькающим котлом кальмаров и дымящимся мангалом с шашлыками. Он поднял голову и остолбенел при виде ковра, висевшего в воздухе прямо перед ним.

— Вниз, малыш! — скомандовал Абдулла. — Джамал, позови пса!

Джамал, очевидно, был крепко напуган. Еще бы — если твоя жаровня оказалась по соседству с палаткой человека, которого Султан намерен посадить на кол, ничего хорошего это не сулит. Джамал онемел. Поскольку пес не обращал на них обоих никакого внимания, Абдулле пришлось собраться с силами и усесться, брякая, звякая и обливаясь потом. При этом он спихнул пса. Пес спрыгнул прямо на прилавок Джамала и тот рассеянно взял его на руки.

— Что же мне делать? — спросил он, не сводя глаз с цепей. — Привести тебе кузнеца?

Такое проявление дружбы со стороны Джамала Абдуллу очень тронуло. Однако, усевшись, он увидел, что делается между палатками. Он разглядел подошвы улепетывающих ног и развевающиеся одежды. Судя по всему, какой-то торговец спешил позвать Стражу — хотя в бегущей фигуре было нечто, сильно напоминавшее Абдулле Ассифа.

— Нет, — сказал Абдулла. — Некогда. — И со звоном вытянул левую ногу поближе к краю ковра. — Сделай лучше вот что. Положи руку на вышивку у меня над левой щиколоткой.

Джамал послушно вытянул смуглую руку и очень осторожно потрогал вышивку.

— Это что, колдовство? — нервно спросил он.

— Нет, — отвечал Абдулла. — Потайной карман. Сунь туда руку и достань деньги.

Джамал ничего не понял, однако его пальцы как-то сами собой ощупали щиколотку Абдуллы, забрались в карман и вытащили оттуда полный кулак денег.

— Да тут целое состояние, — прошептал он. — А что, на это можно купить тебе свободу?

— Нет, не мне, — возразил Абдулла. — Тебе! За тобой и твоим псом обязательно придут — вы же мне помогали. Забирай золото и пса и уходи. Уезжай из Занзиба. Отправляйся к варварам, на север — там можно скрыться.

— На север! — охнул Джамал. — Да что же мне там делать, на этом севере?

— Купи все, что нужно, и открой ресторан с рашпухтской кухней, — посоветовал Абдулла. — Золота на это хватит, а повар ты превосходный. Состояние себе сделаешь!

— Правда? — усомнился Джамал, переводя взгляд с Абдуллы на горсть золота. — Ты серьезно так думаешь?

Абдулла не сводил беспокойных глаз с прохода между палатками. Теперь там было полно народу — не стражников, а наемников-северян, и бежали они со всех ног.

— Только уходи прямо сейчас, — сказал он.

Джамал услышал клацанье ног бегущих солдат. Он вытянул шею, чтобы удостовериться во всем своими глазами. Затем он свистнул псу и исчез — так проворно и тихо, что Абдулле осталось лишь дивиться. Джамалу хватило времени даже на то, чтобы снять шашлык с мангала и не дать ему подгореть. Наемникам остался лишь котел недоваренных кальмаров.

— В пустыню, быстро! — шепнул Абдулла ковру.

Ковер тут же взвился в воздух, как обычно, вильнув в сторону. Абдулла подумал, что неминуемо свалится с него, однако тяжесть оков продавила ковер посередине, сделав из него нечто вроде гамака. А скорость пришлась кстати. Солдаты кричали Абдулле вслед. Раздались какие-то громкие удары. Через несколько мгновений синее небо рядом с ковром пересекли две пули и арбалетная стрела — пересекли и упали вниз. Ковер метался из стороны в сторону — над крышами, через стены, мимо башен, а потом заскользил по самым вершинам пальм и стал стелиться над огородами. И наконец, он вылетел в горячую серую пустоту, под огромным куполом небес отливавшую белым и желтым, и оковы Абдуллы стали неприятно нагреваться.

Свист ветра утих. Абдулла поднял голову и обнаружил, что Занзиб уже успел превратиться в крошечную кучку башенок на горизонте. Ковер неспешно миновал всадника на верблюде, который удивленно повернул ему вслед закутанное покрывалом лицо. Он начал снижаться. Тогда всадник повернул верблюда и пустил его рысью по направлению к ковру. Абдулла прямо-таки видел, как он радостно думает о том, что сейчас разживется настоящим, действующим ковром-самолетом, владелец которого весь в цепях и сопротивления не окажет.

— Выше, выше! — чуть ли не завизжал Абдулла. — На север!

Ковер тяжко набрал высоту. От каждой его ниточки веяло раздражением и неохотой. Он неуклюже заложил вираж и прогулочным шагом двинулся на север. Всадник на верблюде бросился наперерез, перейдя на галоп. Поскольку летел ковер невысоко, достать его с галопирующего верблюда ничего не стоило.

Абдулла понял, что настало время решительных формулировок.

— Берегись! — крикнул он всаднику. — Занзибские власти выслали меня из города в оковах, чтобы я не распространил ужасную заразу!

Однако заставить всадника поверить оказалось не так-то просто. Он осадил верблюда и последовал за ковром аллюром помедленнее, вытягивая из поклажи палаточный шест. Этим шестом всадник явно намеревался скинуть Абдуллу наземь. Абдулла поспешно переключился на ковер.

— О превосходнейший из ковров, — зашептал он, — о многоцветнейший из паласов, о нежнейшее произведение ткаческого искусства, в прелестный ворс которого вплетены могущественные чары, боюсь, доселе я относился к тебе без должного почтения. Я отдавал тебе грубые приказы и даже кричал на тебя, а ведь теперь мне понятно, что твоя ранимая натура нуждается лишь в мягчайших из просьб. Прости меня, о, прости!

Ковру это понравилось. Он натянулся потуже и прибавил ходу.

— А я, я — презренный пес, — продолжал Абдулла, — я заставлял тебя, ужаснейшим образом обремененного моими оковами, трудиться в знойной пустыне! О славнейший и элегантнейший из ковров, теперь я думаю только о тебе — и о том, как бы побыстрее избавить тебя от этой чудовищной тяжести. Если бы ты только согласился не спеша — скажем, чуть быстрее верблюжьего галопа — полететь к ближайшему пустынному поселению на севере, где я бы нашел кого-нибудь, кто расклепал бы цепи, — так вот, не вступит ли это в противоречие с твоим кротким и утонченным нравом?

Судя по всему, тон был взят верный. Теперь ковер изобразил нечто вроде горделивой усмешки. Он поднялся примерно на фут, чуточку повернулся и понесся со скоростью миль этак семьдесят в час. Абдулла вцепился в край ковра и оглянулся на раздосадованного всадника, превратившегося вскоре в точку на фоне оставшейся позади пустыни.

— О благороднейший из артефактов, ты поистине султан среди ковров, а я — твой ничтожный раб! — бессовестно распинался Абдулла.

Ковру это так польстило, что он припустил еще быстрее.

Спустя десять минут он нырнул вниз, на песчаную дюну, и резко остановился у самого ее гребня на другой стороне. Наклонно. Абдулла в облаке пыли беспомощно съехал с него. И покатился, звеня, извиваясь, дергаясь, поднимая все новые тучи пыли, пока наконец отчаянным усилием ему не удалось развернуться пятками вперед и съехать по песчаному склону прямо на край озерца в оазисе. Оборванные нищие, сгрудившиеся вокруг чего-то на краю этого озерца, повскакали с мест и разбежались кто куда, когда Абдулла едва в них не врезался. Абдулла зацепил ногами то, вокруг чего они толпились, и столкнул это обратно в пруд. Один из оборванцев возмущенно завопил и с плеском потопал по воде, чтобы вытащить потерю. Остальные выхватили сабли и ножи, а в одном случае — даже длинный пистолет, и с грозным видом обступили Абдуллу.

— Глотку ему перережьте! — сказал кто-то.

Абдулла проморгался от песка и подумал, что настолько злодейские компании ему приходилось видеть редко. У всех были бегающие глазки, шрамы и неприятные выражения на лицах. Тот, у кого был пистолет, оказался самым неприятным. В большом крючковатом носу он носил что-то вроде серьги, а под носом имелись весьма кустистые усы. Головное покрывало с одной стороны было заколото ярким красным камнем в золотой оправе.

— Откуда это ты выпрыгнул? — спросил усатый. Он пнул Абдуллу. — А ну, говори.

Тут все они, в том числе и тот, кто выходил из озерца с бутылкой в руках, посмотрели на Абдуллу так, что ему сразу стало ясно — говорить придется очень убедительно.

А то как бы чего не вышло.

Глава седьмая,

в которой появляется джинн

Абдулла поморгал еще, чтобы убрать из глаз остатки песка, и серьезно уставился на человека с пистолетом. Этот человек был точной копией злого разбойника из его мечтаний. Совпадение, наверное.

— Стократ прошу вашего прощения, о достойные властители пустыни, за то, что столь грубо нарушил ваше уединение, — сказал он весьма учтиво, — но не обращаюсь ли я случайно к благороднейшему и знаменитейшему в мире разбойнику по имени Кабул Акба?

Прочие разбойники, столпившиеся вокруг него, кажется, изумились. Абдулла ясно слышал, как один из них спросил: «А он-то откуда знает?» Однако усатый с пистолетом только усмехнулся. Его лицо было прекрасно приспособлено для такого рода действий.

— Это действительно я, — ответил он. — А что, я знаменитый?

Точно совпадение, подумал Абдулла. Что ж, по крайней мере, теперь он знал, где находится.

— Увы, о пилигримы пустошей, — начал он, — я, как и ваши благородные особы, угнетен и отвержен. Я поклялся отомстить всему Рашпухту. А прибыл я сюда с тем, чтобы объединиться с вами и служить вам силами моего разума и моих рук.

— Правда? — переспросил Кабул Акба. — А как ты сюда попал? С неба, что ли, свалился вместе с цепями?

— Посредством волшебства, — честно ответил Абдулла. Он решил, что так легче всего произвести впечатление на подобных людей. — Я и вправду упал с неба, о благороднейший из бродяг.

К несчастью, впечатления он, кажется, не произвел. Разбойники по большей части загоготали. Кабул Акба кивком отправил двоих людей на гребень дюны — изучить место прибытия Абдуллы.

— Так ты умеешь колдовать? — уточнил он, — А эти цепи тоже имеют какое-то отношение к волшебству?

— Конечно, — ответил Абдулла. — Я такой могучий волшебник, что Султан Занзибский собственноручно заковал меня в цепи, опасаясь того, что я могу наделать. Снимите с меня цепи и разомкните эти наручники — и вы увидите нечто невероятное. — Краем глаза Абдулла заметил, что те двое вернулись, неся ковер. Абдулла от всей души надеялся, что это скорее хорошо, чем плохо.

— Как вам известно, железо лишает волшебника его силы, — продолжал он серьезно. — Стоит только вам расковать меня — и перед вами откроется новая жизнь.

Остальные бандиты поглядели на него с сомнением.

— У нас нет золотого долота, — сказал кто-то. — И кувалды тоже.

Кабул Акба повернулся к двоим разбойникам с ковром.

— Только это, — доложили они, — Никаких следов копыт и колес. Ничего.

При этих словах главарь шайки пригладил усы. Абдулла невольно подумал, не цепляются ли они за кольцо в носу.

— Гм, — произнес главарь. — Тогда готов спорить, что ковер этот колдовской. Я его заберу. — Он с усмешкой повернулся к Абдулле, — Не хотелось бы расстраивать тебя, о Волшебник, но, поскольку ты был так любезен, что прибыл сюда прямо в оковах, я собираюсь оставить тебя как есть и взять на себя заботы о твоем ковре — просто во избежание несчастных случаев. Если ты и вправду намерен к нам присоединиться, сначала докажи, что от тебя будет прок.

К собственному удивлению, Абдулла обнаружил, что скорее зол, нежели напуган. Видимо, это было потому, что все запасы страха он исчерпал нынче утром во время разговора с Султаном. А может быть, и потому, что все у него болело. Он был весь в ссадинах и царапинах после того, как съехал с дюны, а одно из железных колец ужасно натерло щиколотку.