– Да здравствует император!

– Слава божественному Клавдию!

Несчастного заику нашел и вытащил из укрытия преторианец, человек, который знал одно: Клавдий – брат великого, незабвенного Германика, любимца римских воинов.

Мессалина хотела быть императрицей, и потому, подойдя к растерянному мужу, она прошипела сквозь стиснутые зубы:

– Горе тебе, если ты откажешься!

Клавдий, столько выстрадавший во время правления императора-деда, потом – императора-дяди и наконец – императора-племянника, согласно кивнул. Он решил попробовать, каково оказаться на вершине власти. Впрочем, выбора у него все равно не было.

И преторианцы на плечах внесли перепуганного Клавдия в свой лагерь.

Клавдию понравилось заниматься своей империей. В помощники себе он выбрал энергичных и образованных греков-вольноотпущенников, работавших когда-то у его матери, а потом во дворце Калигулы. Были среди них Нарцисс, Паллант и Полибий, сыгравшие затем заметную роль в судьбе Мессалины.

На втором году супружества императрица родила сына Британника.

Юная мать была само очарование. Целых два года она изображала счастливую супругу, была довольна собой, ей нравилось обожание придворных…

Но однажды Мессалине вдруг все опротивело, и муж – в первую очередь. Ей были нужны новые эмоции и переживания. Она начала мечтать об утонченных развлечениях. Пока для удовлетворения ее темперамента было достаточно внимания мужчины средних лет, и она обратила взор на Аппия Силана – сенатора и искусного дипломата…

Так развернулась жестокая интрига, положившая начало разрыву между Мессалиной и ее матерью Домицией Лепидой, успевшей уже овдоветь.

Мессалина, сыграв роль свахи, устроила брак матери и Силана, но отчим не захотел смириться с бесстыдными предложениями падчерицы и однажды пожаловался жене на поведение Мессалины.

Домиция Лепида, покраснев от стыда, вынуждена была признаться:

– Мессалина хочет, чтобы я убедила тебя проводить ночи с нею…

Однако Силан, хоть и знал, что рисковал головой, не уступил домогательствам императрицы, которая, уязвленная обидным отказом, поклялась ему отомстить.

Мессалина сговорилась с Нарциссом – всемогущим секретарем Клавдия, – и они вместе составили план убийства Силана. Под предлогом покушения на императора Силана схватили и немедленно казнили, не позволив ему оправдаться.

Итак, Мессалина впервые послала на смерть человека, виновного лишь в том, что он отверг ее любовь. После этого случая она перестала видеться с матерью.

И все же убийство Силана на некоторое время нарушило покой Мессалины: ведь несчастный нравился ей, и к тому же она злоупотребила властью. Однако женщина быстро справилась с угрызениями совести. Красивая, очаровательная и бесстыдная, она решила завоевать как можно больше мужчин, но при этом предусмотрительно не отвергать и мужа.

Велико было число смельчаков, проведших кто ночь, а кто всего час в постели любвеобильной императрицы. От них требовалась немалая смелость: иметь дело с Мессалиной значило рисковать жизнью, ибо почти всех ее любовников ждала скорая смерть. Ни до, ни после в Риме не случалось стольких несварений желудка и загадочных падений в Тибр…

Но на злые языки не накинешь узду, и вскоре среди дворцовых слуг, красавцев-преторианцев и молодых патрициев поползли слухи, что миловаться с гремучей змеей безопаснее, чем с Мессалиной.

С тех пор любой, кто замечал в зеленых глазах могущественной развратницы намек на вожделение, тут же придумывал предлог, чтобы поскорее покинуть дворец: кто сказывался больным, кто ссылался на необходимость наведаться на виллу в Кампаньи, которой угрожало нашествие саранчи, кто отправлялся выполнять срочный приказ императора, кто поспешно отбывал куда-нибудь подальше – даже на Рейн… На глаза Мессалине не боялись попадаться только старики и женщины.

Лишенная радостей жизни, раздраженная, императрица злилась, не находя нового любовника, пока однажды говорливая Мирталия не поведала своей госпоже о нескольких часах счастья, которые подарил ей лодочник с Тибра. Рассказ юной гречанки подстегнул воображение Мессалины, и она без колебаний предприняла первую прогулку в Субуру.

Посещения каморки, занавешенной грязной тряпкой с дырками для подглядывания, повторялись снова и снова. Зловонная Субура, преподносившая встречи с бесчисленными мужчинами, влекла ее все сильнее. Когда Клавдий во главе своих легионов отправился покорять Британию, его супруга стала покидать дворец каждую ночь, чтобы наслаждаться ласками лодочников, гладиаторов и воров.

Мирталия, всякий раз дрожавшая от страха, считала свою госпожу безумной и приносила жертвы всем богам Олимпа, молясь, чтобы ужасный секрет никогда не раскрылся.

Но напрасно она расходовала сестерции, желая умилостивить богов: о том, чем занималась по ночам Мессалина, уже давно знал Нарцисс. И вовсе не императрица открыла ему свою тайну.

Обладавший глубокими знаниями и острым умом Нарцисс, давая дельные советы Клавдию, вскоре стал незаменимым помощником императора. Могущественный вольноотпущенник, столь искусно избавившийся от Силана (человека весьма образованного, возвышение которого могло помешать стремительной карьере самого Нарцисса), создал целую сеть соглядатаев и доносчиков. Рано или поздно до него должен был дойти слух о темпераментной Лициске, самой известной шлюхе в Субуре. Решив, что подобную особу было бы полезно использовать, Нарцисс отправил к ней переодетого слугу. Тот вернулся бледный как полотно и, обливаясь холодным потом, сообщил своему господину, что, несмотря на светлый парик и густой слой белил на лице, он узнал в Лициске Мессалину.

Новость была столь же неожиданной, сколь и бесценной. Первым делом Нарцисс позаботился о том, чтобы остаться единственным человеком, узнавшим тайну императрицы. В тот же день незадачливый слуга споткнулся и упал с лестницы, да так неудачно, что свернул себе шею, а порочащие Мессалину сведения были упрятаны в недра секретарского архива. До поры до времени, разумеется…

Но с некоторых пор Лициска все реже заглядывала в притон, а потом и вовсе перестала показываться в Субуре. Видимо, ей наскучило посещать улицу проституток…

Внизу, на арене, лежали изуродованные трупы и громко стонали раненые. Сладковатый запах свежей крови щекотал ноздри, возбуждая зрителей.

– Бей его! Кончай! – вопил Клавдий, размахивая руками.

Сидящая рядом Мессалина делала вид, что ее очень занимают бои гладиаторов. Она хлопала в ладоши, кричала и опускала вниз большой палец, требуя смерти побежденного. Но все чаще ее взгляд останавливался на соседней трибуне, где вместе с друзьями сидел молодой белокурый красавец, не спускавший глаз с арены.

Гай Силий, самый красивый мужчина в Риме, занимал блестящее положение в обществе: он стал уже почетным консулом, хотя на эту должность назначали только по достижении сорока трех лет. Однако бывают же исключения из правил!

Почувствовав чей-то пристальный взгляд, молодой человек обернулся – и тут же по его спине пробежал холодок. Силий испугался.

– Берегись, ты понравился императрице, – предостерег консула один из его друзей.

– Пусть боги берегут меня, – отшутился Силий.

Мессалина, вся в золотых украшениях, очаровательная в своем белом одеянии с наброшенной поверх великолепной накидкой зеленого переливчатого шелка, яркими вспышками света отражавшего солнечные лучи, смеялась и говорила подругам:

– Поспорим, что он опять обернется?

И Силий обернулся и впервые встретился глазами со взглядом императрицы. Оба вдруг почувствовали себя так, словно одни очутились в этом огромном цирке: окружающие будто куда-то исчезли. Силию не доводилось еще видеть женщину, которая была бы так зовуще привлекательна и вместе с тем так естественна, как юная императрица. Каждое ее движение было исполнено грации. Что бы она ни делала, все у нее получалось так изящно, что смотреть на нее было одно удовольствие. Его влекла к Мессалине какая-то необъяснимая сила, и он застыл на месте, пожирая ее глазами и осыпая в мыслях поцелуями…

У выхода молодого консула поджидал слуга с приглашением на ужин во дворце.

Юния, жена Силия, близкая подруга Агриппины, племянницы Клавдия, люто ненавидела Мессалину. Узнав о приглашении, она тихо сказала мужу:

– Смотри, Силий. Ты знаешь, скольких она погубила…

– Но это всего лишь приглашение на ужин, – пробормотал консул.

– Поступай как считаешь нужным, но потом не говори, что я тебя не предупреждала, – зло бросила Юния и ушла в свои покои.

Силий пожал плечами, безуспешно пытаясь скрыть замешательство. С наступлением сумерек он все же отправился на Палатин.

В зале дворца его ждала одна только императрица. Ужин был великолепен, и тихая музыка совсем не мешала беседе. Юные рабы дивной красоты, с завитыми волосами и блестящими глазами, бесшумно сновали по залу, меняя блюда на столе. Сначала подали салат из зелени с крутыми яйцами, затем – пудинг из крапивы и абрикосы, запеченные с мятой. Пригубив вино с привкусом мирта, Силий отведал голубей, фаршированных отрубями, и морского окуня с сыром. Виночерпий почтительно посоветовал ему попробовать красного формийского и лишь после этого приступать к устрицам с Лукринского озера и лакомиться желе из козьего молока…

Исход вечера был давно предрешен, но императрица ощущала какую-то странную неловкость. Пока Мессалина ждала Силия, ей казалось, что она сгорает от желания, но, оказавшись с ним наедине, женщина вдруг испугалась совершить неверный шаг. Прежде она всегда полагалась на свои чувства, однако на этот раз опасалась, что безоглядная страсть может отпугнуть любовника, а чувственность показаться вульгарной. Кончиками пальцев она легонько провела по руке мужчины. Этой малости оказалось довольно, чтобы внезапная дрожь сотрясла все его тело. Переполненный желанием, Силий судорожно вздохнул.

– Я безумно в тебя влюбился, – прошептал он.

– Я видела приближение твоей любви, – ответила Мессалина. – Мне следовало вовремя отослать тебя, но я всего лишь слабая женщина… И я не смогла справиться с собой, когда мне захотелось прикоснуться к тебе…

В каждое свое слово Мессалина старалась вложить побольше нежности. Потрясенная, она вскоре осознала, что это не очередное увлечение, что она впервые в жизни по-настоящему полюбила…

Когда Силий ушел, Мессалина уснула. О нет, она не утомилась, просто на нее снизошло доселе неизведанное умиротворение, ничуть не похожее на тяжелое забвение после привычных оргий.

Силий вернулся домой глубокой ночью. Покинув покои Мессалины, он долго бесцельно бродил по городу – растерянный, не знающий, во что верить и на что надеяться. Но если он наивно полагал, что дело кончится одним свиданием, то он ошибался. Еще до полудня молодой консул получил лестные и вместе с тем тревожные знаки внимания: слуга Мессалины вручил ему старинный расписной кубок, из которого он пил вино прошлой ночью.

– Неужели Юния была права? – прошептал обеспокоенный Силий, но, когда к вечеру от Мессалины принесли новое приглашение посетить дворец, сомнения тут же покинули его.

Силий приказал банщику размять ему тело для придания членам гибкости. При одной лишь мысли о Мессалине молодой человек чувствовал, как по его жилам разливается огонь вожделения. Едва дождавшись часа, когда на город опустились сиреневые сумерки, молодой консул поспешил на свидание. Ему льстила страсть императрицы, сулящая к тому же немалые выгоды, но он также сознавал, сколь опасна эта связь.

…Со временем Силий перестал бояться. Отправляясь во дворец, он старался не думать о возможном скандале и жестоком наказании, а от души радовался дорогим подаркам, внушая себе, что он не раб, а повелитель своей возлюбленной.

Обуреваемая страстью императрица не замечала козней Агриппины, пытавшейся устроить будущее своего малолетнего сына Нерона, которого в мечтах она уже видела на императорском троне. Племянница льстила дяде, пересказывала сплетни о его жене и на все лады расхваливала Нерона, прося Клавдия усыновить способного мальчика…

Мессалина тем временем подыскивала Силию достойное жилище, дабы без помех предаваться бурным любовным утехам.

Вскоре, однако, ей надоело скрывать свою любовь. Безумие, свойственное ее натуре, толкало Мессалину на безрассудства. Пускай весь Рим знает о ее чувстве к Гаю Силию!

Она засыпала любовника роскошными подарками. Рискуя опустошить комнаты на Палатине, она свозила в виллу молодого консула ценную мебель и домашнюю утварь. Но в доме Гая Силия хозяйкой была не она, а Юния, его законная супруга. При виде стройной фигурки Юнии Мессалина злобно хмурила брови. Сама она могла предаваться любви лишь в короткие дневные часы, тогда как Юния владела мужем все ночи напролет! Мессалина не собиралась долго терпеть такое!

Она решила избавиться от соперницы, и помогла ей в этом некая Локуста, обладавшая обширными познаниями во врачевании, а также преуспевшая в магии и ворожбе.

Локуста жила на самом краю непроходимого болота, что начиналось сразу за Капийскими воротами, и одиночество ей скрашивал чернокожий невольник – глухонемой урод, обязанный ухаживать за многочисленными гадюками, что поставляли яд, необходимый для зловещего ремесла колдуньи.

Одни яды, приготовленные Локустой, убивали мгновенно, другие действовали медленно, не давая повода думать, что жертву отравили…

Однажды, когда Силий отправился с Клавдием в Остию, где император вознамерился соорудить новый маяк, жене консула преподнесли целую корзину великолепных фруктов. Юния, привыкшая к августейшим подношениям, без раздумий отведала несколько персиков. Они оказались сущим объедением…

Спустя две недели Гай Силий, облачившись в траурные одежды, зажег в саду своей виллы погребальный костер, простившись с безвременно почившей супругой.

Не терзали ли его страшные подозрения? Скорее всего да, поскольку прежде, до появления роковой корзины, Юния никогда не жаловалась на здоровье; к тому же вместе с ней смерть унесла еще нескольких домочадцев, не устоявших перед искушением полакомиться фруктами, доставленными с Палатина. Но, догадываясь, что Мессалина готова была на все, лишь бы владеть любовником безраздельно, Силий не роптал. Стараниями императрицы он уже стал сенатором, а там… Кто знает, кто знает?.. Клавдий старел, трон мог освободиться в любой момент… Посему вдовец горевал недолго.

«Устранить Клавдия не так уж и сложно, – думал Гай Силий, прохаживаясь по Лукулловым садам, посреди которых стояла его роскошная вилла. Еще недавно она принадлежала Валерию Азиатику, который – не без подсказки Мессалины – покончил жизнь самоубийством. – Аппетитные грибы… или же лечебный отвар, приготовленный по рецепту искусной Локусты, – и Клавдий с дымом погребального костра вознесется прямо на Олимп, где его давно ожидают божественные предшественники. Но Мессалина ненадолго переживет императора… Слишком уж много у нее врагов…»

Гай Силий был прав. Мессалину ненавидели все: и женщины, и мужчины. Только верная Мирталия да отравительница Локуста были преданы императрице, остальные же жаждали ее крови.

Но Мессалину ничто не могло испугать. Она уже придумала гениальный план, в котором не усматривала ни единого изъяна: она решила выйти замуж за любовника при живом супруге, да к тому же с согласия императора! А потом Клавдий смертельно занедужит, и ее ненаглядный Гай Силий – уже на правах мужа императрицы – легко взбежит по ступеням, ведущим к трону.

– Это настоящее безумие, моя божественная! – заявил Силий, мужчина вроде бы трезвомыслящий и рассудительный. Но как известно, боги, лишая человека своего покровительства, прежде всего отнимают у него разум. И Гай Силий внезапно заключил: – Впрочем, надо попробовать. Если все тщательно подготовить, то…

Было решено воспользоваться привычкой Клавдия в одиночестве прогуливаться вечером по садам Палатина. В охраняемые сады никому еще не удавалось проникнуть незамеченным, поэтому Клавдий не боялся покушения. Но однажды, туманным вечером, приближаясь к небольшому храму Аполлона в тисовой роще, Клавдий увидел древнего старика в лохмотьях, собиравшего сухие ветки. Сначала император подумал, что перед ним – не в меру усердный садовник, но потом заподозрил неладное, ибо рабы во дворце не носили тряпья.

– Что ты тут делаешь? – крикнул Клавдий издали.

Старик выглядел непомерно дряхлым, был бледен как смерть и тощ как скелет. Клавдий удивился, что человек в столь преклонном возрасте не опасался влажного тумана, грозящего обострением боли в суставах.

– Собираю дрова для погребального костра, – ответил невольник дрожащим голосом. – Через девять дней на нем сожгут мужа Мессалины.

Просвещенные умы, умудренные знаниями, презирали пророчества такого рода. И Клавдий, едва ли не самый образованный человек своего времени, не был исключением. Однако на сей раз он так испугался, что не сумел справиться со своим позорным заиканием.

– Но ведь му-уж Ме-есса-алины, – с трудом выдавил он, – э-это са-ам им-император!

– Ну и что? – прозвучало в ответ. – Мне велели собрать дрова для погребального костра – вот я и собираю.

Если бы не хромота и страх, сковавший члены, Клавдий со всех ног бросился бы наутек, но он не смог сдвинуться с места. В конце концов, собравшись с духом, он приказал:

– Назови свое имя, старик.

– Алектон, – послышалось издали, и старик, явно не желая затягивать беседу, исчез, словно растаял в тумане.

Внезапно обретя силы, припадая на короткую ногу, Клавдий заторопился во дворец. Призвав к себе верного Нарцисса, он велел узнать, числится ли среди садовников старик по имени Алектон.

– Этого Алектона за дерзость следует проучить, – сказал Клавдий, ничего больше не объясняя.

Нарцисс немедленно исполнил приказ, но, вернувшись, сообщил весьма неприятную для своего господина новость:

– Уже два месяца, как садовника Алектона нет в живых!

Клавдий провел отвратительную ночь. С головой забравшись под одеяло, он в отчаянии считал, сколько часов наберется в девяти днях, и пришел к выводу, что жить ему осталось совсем немного.

Мессалина старательно утешала мужа, а потом, поразмыслив для виду, посоветовала ему обратиться за разъяснениями к старейшему авгуру Рима.

Авгур, без промедления прибывший во дворец, не смог растолковать странное происшествие и найти выход, который устраивал бы императора, не завершившего еще своих земных дел. Прорицатель лишь беспомощно развел руками.

– Потусторонние явления, – сказал он, – слишком серьезное предупреждение, чтобы им посмел воспротивиться смертный, будь он даже самим Великим понтификом.[1]

Мессалина, с удовлетворением наблюдавшая за тем, как ее муж бледнел и все больше волновался, медленно подошла к нему и с расстановкой, словно соображая на ходу, произнесла:

– Пророчество непременно сбудется, иначе и быть не может… Но ты должен спастись, супруг мой. Как ни жестока к нам судьба, мы сумеем ее обмануть. Вспомни, о чем сказал старик?

– Как это о чем? О том, что я скоро умру, – ответил подавленный Клавдий.

– Нет, божественный, он сказал, что умрет мой муж, и мы сделаем так, что на твоем месте окажется кто-нибудь другой! – воскликнула Мессалина.

И она предложила Клавдию покинуть Рим, дабы вдали от Палатина он переждал опасный день. Тем временем она, его верная супруга, оставаясь во дворце, вступит в брак с кем-нибудь из старых проверенных друзей – ну, скажем, с Гаем Силием, неоднократно доказывавшим свою преданность и отвагу и достойным сыграть в роковой день опасную роль супруга Мессалины…

– Мне все равно, кто на время займет твое место: главное, чтобы ты был жив и здоров, – заключила она.

Старейший авгур высказался о замысле императрицы крайне неодобрительно. Клавдий же, напротив, заметно оживился – предложение жены показалось ему разумным. А так как у него было много неотложных дел, он, потирая руки, удалился, предоставив Мессалине объясняться с прорицателем.

Поддался ли авгур на уговоры императрицы, убедила ли она его – неизвестно, зато нетрудно догадаться, что он понял: препятствуя ее странному плану, он рискует надолго распрощаться с радостями жизни в Риме… а то и с самой жизнью…

На следующий день Клавдий объявил о своем скором отъезде в Остию, где строился дорогой его сердцу маяк, а Мессалина принялась готовиться к свадьбе с Гаем Силием, совершенно позабыв о том, что ее супруг – вовсе не такой простак, каким он казался. Осуществляя свой замысел, она отреклась от мужа, несколько лет бывшего ей опорой и защитой. Пути назад для нее уже не существовало.