Я кивнул.

Он вожделенно смотрел на мой рюкзак.

— Знаешь, куда распределишься, когда закончишь?

— Если закончу. У меня как-то служба не задалась.

Когда я вернулся в третий взвод, ужин уже закончился, и горожане разобрали последние пайки.

— Чем занимался, Джейсон? — приветствовал меня Вальтер.

— Да так, ничем особенным, — безразлично ответил я. Прежде чем попрощаться, майор из генерал-адъютантской службы заставил меня подписать в трех экземплярах, что я обязуюсь никому не рассказывать о подразделении Говарда. Черт, после того, что я подмахнул, я даже не был уверен, что могу признаваться в существовании Питсбурга или себя самого.

Вальтер припас для меня паек из яичницы с ветчиной и даже бутылку «колы». У меня слюнки потекли.

Я ел, сидя на земле и опираясь спиной о колесо грузовика. Плечи болели от военных трофеев; лицо, где кожу не защищал противогаз, обгорело. Зато день с Говардом Гибблом показал мне, что человечество не сдалось. И если я вытерплю и останусь в армии, то, может быть, все вместе мы победим в этой войне.

8

По возвращении из Питсбурга всему батальону дали свободный день. В основном народ спал. Я же забрел в комнату отдыха и открыл для себя книги. Не электронные книги. Бумажные.

На каждую роту полагается по комнате отдыха: здесь солдаты проводят свободное время, которого в ходе основной подготовки обычно не бывает. Видимо, комнату так назвали, потому что час, проведенный здесь, равносилен хорошему воскресному отдыху.

У нас в этой конуре стояли настольный футбол с отломанными человечками, поднос со вчерашними печеньями из столовой, термос с кофе и древняя рыжая мебель, покрытая кожей животного, столь давно вымершего, что я о нем ни разу и не слыхал. Ногахайд*[2] какой-то. Честное слово — на ярлыках прочитал.

Вдоль стен расположились полки с книгами, как в библиотеках прошлого. Не то чтобы из списка самых скачиваемых книг нью-йоркской «Таймс», конечно. Тут были пожелтевшие от времени боевые уставы обо всем — от оказания первой помощи до, естественно, строевой подготовки. Интересней смотрелись «Трактат о военном искусстве» Сунь-Цзы и военные мемуары генерала Эйзенхауэра. Целые полки были посвящены походам Наполеона, Роберта Эдуарда Ли*[3] и Александра Македонского, а также хранили сложенные цветные карты размером с широкий экран, которые можно было трогать.

Бумажные книги — не то что электронные. Их возраст чувствуешь пальцами, вдыхаешь с воздухом.

Некоторые книги сами прожили интересную жизнь. На развороте одной было написано: «Дананг, Вьетнам, 2 мая 1966 года. Везунчику, которому не придется больше учиться как воевать». Другая подписана «На память о капитане А.Р. Джонсе, убитом в бою 9 июля 1944 года, Нормандия, Франция». О семье капитана ничего не говорилось. Вполне возможно, он был, как и я, сиротой. Но книга верно хранила память о его подразделении. Первая пехотная дивизия.

Я жадно глотал книги, полка за полкой, и едва успел в казарму к отбою. Потом долго убеждал себя, что интерес мой вызван лишь интеллектуальным голодом солдатской жизни. Иначе получалось бы, что судья Марч и Орд каким-то образом предвидели, что я и армия созданы друг для друга — идея слишком непостижимая, чтоб принимать ее серьезно. Я прихватил с собой Бентоновскую «Историю китайско-индийского конфликта: боевые действия зимы 2022 года» и прочел ее, пока тер унитазы свободной рукой.

С тех пор по ночам я пробирался читать в комнату отдыха. А дни мы проводили в лесах, изучая тактику мелких подразделений.

Кстати, мне эта тактика понравилась. Сам по себе, солдат с винтовкой — обычный серийный убийца на свободе. Но дайте ему одиннадцать хорошо вооруженных и обученных товарищей, поставьте грамотного командира, и их боевая мощь многократно преумножится. Они и задачу выполнят, и домой вернутся живыми.

Инструктора бросались фразами типа «сегодня вы познакомитесь с тактическими характеристиками группового оружия, используемого пехотным взводом». Иными словами, что хорошего в пулемете и зачем аж двум солдатам таскать его за собой.

Наши занятия состояли из полевых маневров и знакомства со специальным оружием. Стрелять из сорокапятифунтового пулемета M-60 модели 2017 года было интереснее, чем носить его на горбу. (Хуже приходилось только заряжающему: боеприпасы весили даже больше, чем сам пулемет). Все занятия пулемет таскал я. К призывам разделить со мной это счастье товарищи оставались глухими. Вот вам и солдатская солидарность. Пришлось стиснуть зубы и привыкать.

Через пару недель Вальтер прошептал мне за обедом:

— Я слышал, как один из ребят говорил, что ты ничего.

Мы сидели на голой земле, прислонившись к деревьям, среди мертвой, высохшей листвы, в вечных сумерках, которыми Пенсильванию — да и всю Землю — окутывала атмосферная пыль. По календарю стояло лето, а по погоде — сухая зима. Я скучал по зеленым листьям.

Я выдавил в рот коричневую массу из алюминиевого тюбика и проглотил. На смену боевым пайкам пришли менее старые ГУБы — «готовые к употреблению блюда». Три слова, и каждое из них — ложь.

— Я и так знаю, что я ничего.

— Да, но я в первый раз слышу, чтобы кто-то другой о тебе так говорил. По-моему, это хороший признак.

По-моему, тоже. Только хороший то был признак или плохой, а мир рушился на глазах.

Акции на биржах обвалились, а вместе с ними сгорели вложения пенсионеров, вроде моих приемных родителей, Райанов. Армия из последних сил добирала добровольцев: не могли же все вокруг копать ямы и тут же их закапывать.

Впрочем, несмотря на наше нытье, надо признать, что армия неплохо нас кормила, а враг оставлял человечеству все меньше и меньше голодных ртов. Однако даже в городах, которых миновала участь Питсбурга, гражданским выдавали еду по карточкам, цены в магазинах достигали заоблачных высот, а фруктами и кофе торговали лишь на черном рынке.

Похоже, нас натаскивали в пулеметном деле, чтобы подавлять голодные бунты. M-60 модели 2017 года был древностью времен Вьетнамской войны, слегка доведенной до ума после Афганского конфликта, но его огневой мощи вполне достаточно, чтобы превратить голодную толпу в кучу трупов. Нажать на спусковой крючок — для этого большого ума не надо.

Тем временем наш курс завершался через пару недель. Каждому выдали по кипе открыток с эмблемой пехотных войск — приглашения на выпускную церемонию для родных и близких (с кормежкой в столовой сразу после церемонии). Не знаю — может, планировали раздать всем по баночке ветчины с лимской фасолью. После того как каждая мамаша переберется на руках по горизонтальной лестнице.

Поначалу я плакал по умершим родственникам. Потом утерся и послал приглашение Дрюону Паркеру. Я пробыл с Дрюоном лишь день, прежде чем он сломал ногу, но привык к нему, как к родному. Другое приглашение я отправил Мецгеру. Исключительно смеха ради: он-то уже стал капитаном и сбил два снаряда, пока летал между Землей и Луной. Его счастливую физиономию и увешанную медалями грудь даже поместили на обложку журнала «Пипл». Третье приглашение я послал судье Марчу. Пусть улыбнется старик, прежде чем наденет на кого-нибудь очередные кандалы.

Пулеметчик — а я стал эдаким экспертом в обращении с M-60 — автоматически становится специалистом четвертого класса. После выпуска меня должны перевести в регулярную часть. Может, даже поселят в общежитие, где будет комната на двоих, центральное отопление и сортир с дверью, которой можно отгородиться от окружающего мира. После наших казарм такая жизнь кажется генеральской.

Всего несколько месяцев назад по мне, бездомному сироте, плакала тюрьма. Сегодня я получал деньги, которые даже не успевал тратить, и узнавал о вещах, которых прежде и представить не мог. У меня была кровать, горячая еда трижды в день и семья размером со всю американскую армию.

Жизнь сладка…

…Казалось мне.

9

Ой, нельзя было в последний день обучения пускать нас на полигон.

Мы сидели на скамейках и слушали наставления Орда. За ним зигзагом тянулись лабиринты траншей к валу из мешков с песком. Нам предстояло пробраться вдоль траншей и метнуть из-за вала настоящую гранату. За десять ярдов оттуда стояли раскуроченные древесные стволы. Граната разрывается на четыреста металлических осколков, и если кого вид деревьев не убеждает, что гранаты настоящие, достаточно обернуться и глянуть на грузовик скорой помощи, из кузова которого свешиваются ноги фельдшеров.

Дадут ли фельдшеры кислороду, если я скажу, что мне нечем дышать? Всем нам гранаты были не по нутру, но мне особенно. Перед глазами так и крутился Арнольд Рудавиц: как кровь хлещет из-под сорванного ногтя и он с криком бежит к маме, жарящей цыпленка на вертеле.

Обычно курс основной подготовки заканчивается игрой в войну. Надо бегать по лесам, спать в палатках и окопах, есть пайки, припасенные в рюкзаке. Что-то вроде диссертации по валянию в грязи. Однако до этого каждый должен метнуть по гранате. Мы еще не метали. Нам давно собирались доставить гранаты: все двенадцать недель мы ожидали их с минуты на минуту, как российский уголь (который в конце концов привезли) и спортивную обувь (о которой так и забыли). Так что мы уже успели завершить программу, и нам оставалось убить всего один день.

Боже, поверить не могу, что я написал «убить».

Все были в касках. Кроме, конечно, инструкторов. Эти важно расхаживали в своих неизменных головных уборах, как будто надеялись напугать гранату фетровой шляпой. Они оттащили ящики с гранатами в конец траншей, потом вернулись.

— Говорят, — прошептал Вальтер, — кому-то на прошлом курсе попалась бракованная граната. Еще повезло парню — только руку оторвало.

— Я слышал, — раздалось сзади, — в этих гранатах такие старые запалы, что они частенько взрываются раньше времени.

В мыслях всплыл окровавленный палец. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

Я чувствовал своим плечом теплое плечо Вальтера. Тюфяк он или нет, а я к нему привык. Вальтер постоянно был рядом, и я уже читал его мысли, как читал когда-то мысли Мецгера. Наверное, для тех, у кого есть братья и сестры, это естественно. А меня это не переставало поражать.

Инструктор показал, как метают гранату. В гранате есть ударник на пружине, которую сжимает рычаг. Рычаг лежит снаружи, вдоль корпуса гранаты, и удерживается чекой. Выдергиваешь чеку, прижимая рычаг ладонью, и метаешь гранату — рычаг освобождается, ударник бьет по запалу, как захлопывающаяся мышеловка, и где-то через четыре секунды запал срабатывает. Железные внутренности гранаты разлетаются на кусочки и выпускают кишки из любого в радиусе пяти метров.

Перед глазами все плыло. Я видел только кровь и оторванные ногти.

Много я всякого нового и жуткого перепробовал с начала курса, но гранату кинуть не мог. А кидать надо — иначе не выпустят.

— Джейсон? Ты весь дрожишь? Тебе нехорошо?

— Нормально.

Пока примерно минутой позже меня едва не стошнило.

Вальтер тоже трясся.

— Как я тебя понимаю, Джейсон. Сейчас бы «Прозаку».

Это точно. Я запустил руку в карман штанов и нащупал две таблетки. Мой забытый «Прозак-2». Я носил с собой эти таблетки с самого первого дня. Приплюснутые от бесчисленных стирок, но все столь же эффективные внутри нетронутой пластиковой упаковки, они открыто бросали вызов армии с ее запретом на сильнодействующие средства.

У меня тряслись руки — я же выроню себе на ноги гранату к чертовой матери! Если бы только на полчасика успокоить руки, то все образуется. Я пропорхну по траншеям, швырну гранату куда подальше, пройдусь обратно — и в казарму, готовить парадную форму к выпуску.

Инструктор показывал, как будет выглядеть наше упражнение. В одной руке он держал гранату, прижимая рычаг так, словно от этого зависела его жизнь. Потому что — и вправду зависела.

Палец второй руки он продел сквозь кольцо чеки, удерживавшей рычаг.

— Дефектные взрыватели попадаются очень редко, — объяснял он. — Самая большая опасность — это выронить гранату. Даже не думайте это сделать.

Хорошо ему говорить. А я и дышать не мог. Он дошел до конца траншеи и выдернул чеку.

Пока все, затаив дыхание, смотрели на него, я вытащил таблетки из упаковки и провел рукой мимо рта. Пересохшим ртом я проглотил таблетки.

Инструктор метнул гранату и упал за мешки с песком. Мы присели.

Ничего.

Вернее, ничего в течение четырех самых долгих секунд на моей памяти.

Бум!

Земля и осколки окатили тех, кто стоял впереди. Инструктор поднялся и стряхнул с себя пыль.

Я улыбнулся, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло «Прозака». Впереди инструктор подтолкнул первого курсанта к мешкам с песком. Сержант вытащил гранату из картонной упаковки, повторил, что надо делать, напряженно всматриваясь курсанту в глаза, и подал ему гранату.

«Поберегись!» — крикнули сзади.

Мы пригнулись. Я вдруг обнаружил, что дышу глубоко и ровно. Вальтер, чувствовалось, все еще был на взводе.

— Раз плюнуть, — прошептал ему я.

— Точно.

Бум!

Нас опять засыпало землей. Мы подняли головы и глянули на отряхивающихся инструктора с курсантом.

Значит, проходило все так: курсант кидал гранату, и инструктор тут же тянул его вниз, за мешки с песком. Видимо, иначе курсант смотрел бы, куда улетит граната, хоть и непонятно, зачем: очков за дальность или меткость тут не давали.

Так что, если попалась нормальная граната, главное швырнуть ее куда-нибудь за мешки — и все в порядке. Любая бабулька управится.

Я приближался к началу строя.

Я не так чтобы горел желанием кинуть гранату, но теперь, на «Прозаке», знал, что смогу. Инструктор отвел к мешкам стоявшего передо мной курсанта. Я обернулся на Вальтера, сжавшегося футах в двадцати позади меня и хлопавшего широкими от ужаса глазами. Я стиснул руку в кулак и поднял большой палец — мол, не робей. Он вымученно улыбнулся в ответ.

Несмотря на «Прозак», сердце у меня колотилось. Инструктор второго взвода потянул меня за рукав.

— Давай, Уондер.

Отстрелявшийся курсант радостно прошагал мимо меня, тряся головой от шума в ушах. Ничего, еще чуть-чуть, и я тоже пойду назад.

Мы прошли в обнесенный мешками с песком окоп. Спиной я чувствовал, как Вальтер перебрался на мое место.

Что если Вальтер не справится? У него ведь никогда ничего не получалось. Что если я сейчас брошу гранату, а Вальтер взорвется? От этой мысли мороз по коже пробежал. Я начал было оглядываться, но тут инструктор схватил меня за плечи и уставился прямо в глаза.

— Уондер! Слушай сюда!

— Есть, господин инструктор!

Он что-то говорил, повторял, что надо делать, а я все думал: как же я останусь без Вальтера, ведь это все равно, что маму опять потерять. Вальтер стал моим младшим братом.

— Все понял?

Отстраненно я почувствовал, что киваю, потом в руку мне легло что-то тяжелое. «Прозак», конечно, действовал, но я опять затрясся.

Ничего, все образуется. Что образуется? Я не знал, да и не хотел знать. Я только хотел, чтобы все это закончилось.

— Кидай, Уондер!

Я опустил глаза на руку — в ней дрожала граната. Что-то было странное в этой гранате. Ах, да, конечно, ей не хватало рычага. Рычаг выстрелил в воздух и ударился о мешок. Оказывается я, сам того не зная, выдернул чеку, высвободил рычаг и все еще держал гранату в руке. Как интересно.

— Твою мать! — Инструктор схватил меня за руку, и граната вывалилась из бессильных пальцев.

Не вылетела — вывалилась. Прямо у моих ног. Там и лежала, дымясь, шипя и покачиваясь. Запал загорелся. Через четыре секунды я умру.

Инструктор врезался мне в грудь, обхватив руками, словно борец. Меня подкинуло в воздух, мешки ударили по ногам, мы переваливались через них.

В голове промелькнуло: «Вот, значит, что происходит, если курсант роняет гранату — инструктор с курсантом просто выпрыгивают из окопа, и все остаются целы. Я буду жить».

Только вот Вальтер бежал ко мне и кричал: «Джейсон!». Кто-то сзади попытался схватить его, но было поздно. Вальтер нырнул вперед, широко разведя руки, как Супермен. Он упал на гранату, и я увидел его глаза — испуганные и в то же время гордые.

Потом инерция взяла свое, я перекатился через мешок и какое-то мгновение видел лишь контуры своих ботинок на фоне серого неба. Моя спина ударилась о землю, инструктор приземлился мне на грудь, и искры посыпались у меня из глаз.

10

Воздух вырвался из моей груди, как взорвавшаяся граната. Я лежал обездвиженный и ловил ртом воздух. Слава богу, граната была ненастоящей.