А я разве смеялся? Я прекрасно понимал про дисциплину, повинуясь которой Орд повел нас на стрельбище, хотя на его глазах только что погибла собственная мать. От удивления — а никак не в насмешку — я закатил глаза.

Но Орд-то не знал, что мне известна его трагедия, не знал, что я понимаю и сочувствую. Взгляд его вдруг ожесточился.

— Земля погибает, Уондер. Не знаю, суждено ли пехоте помочь. Зато знаю: моя задача — обеспечить, чтобы каждый солдат был готов исполнить свой долг. Пехотинец-одиночка — не просто заноза в жопе. Он опасен — и для себя, и для других солдат. Ты хочешь уволиться?

Хочу? Да я только об этом и мечтаю! Однако нельзя — судья Марч в тюрьму запрячет. Я покачал головой.

Орд вздохнул.

— Я не могу приказать тебе подать рапорт об увольнении. Но я постараюсь, чтобы ты хорошенько подумал, действительно ли хочешь остаться на службе.

Я сглотнул. Я вовсе не хотел оставаться.

Он наклонился, потянул на себя ящик стола и достал оттуда полиэтиленовый пакет. Из пакета он извлек длинный тонкий фиолетовый предмет и поднял перед собой. Это была зубная щетка — обычная зубная щетка на веревочке.

— Уондер, известно ли тебе, на что ты взираешь?

Я присмотрелся. Какая-то странная у нее щетина: окрашена так, будто ее не пойми куда совали, как мама любила говорить.

— На зубную щетку, господин инструктор?

— Зубную щетку?! — взорвался Орд.

Я замер.

— Так точно, господин инструктор, зубную щетку!

Он расплылся в улыбке и вразвалку обошел стол.

— Нет, нет, нет и нет, курсант Уондер, вы взираете на почетный ночной гигиенический прибор третьего взвода.

— Надо же! И как я сразу не догадался?

Да что я говорю?! Никак рассудок потерял? Но Орд как не заметил — просто продолжал улыбаться. Он теперь держал щетку за веревочку, и та болталась между его рук.

— Иногда, раз в несколько лет, мне попадаются особо одаренные курсанты, которые зарабатывают вот это. — Он развел руки над моей головой и надел на меня мерзкое ожерелье. Зубная щетка опустилась мимо моего носа. Теперь-то я точно знал, куда именно ее совали.

Была уже полночь, когда я на карачках переполз к третьему из шести унитазов и, матерясь себе под нос, продолжил скрести. Орд сказал, теперь я буду чистить унитазы каждую ночь — мол, появится время подумать о своем будущем. И еще он приказал постоянно носить эту щетку с собой.

Скотина. Обычно, если ты не дежуришь по казарме или по кухне, можно спокойно спать. Орд своей выходкой отнимал у меня сон, заставляя бросить армию добровольно. А вот хрен ему! Я тер сильнее.

Про уборную нашу надо сказать особо. Если пятьдесят парней на одну спальню-то многовато, то уборная была просто живым надругательством над Четвертой поправкой.*[1] У одной стены в ряд стоят унитазы, у другой — умывальники. Пока справишь большую нужду, успеешь пересчитать волоски на заднице тех, кто бреется. В углу — так же в открытую — краны для душа. Если бы это была тюрьма, ее давно бы уже закрыли за бесчеловечное обращение с заключенными.

Первые недели ребята до того стыдились прилюдно облегчаться, что терпели до ночи, дабы справить нужду в одиночестве. Потом кое-как привыкли. Правда, не все.

— Прости, что подвел тебя, Джейсон.

Я оторвался от унитаза. Рядом, ежась от холода, стоял Вальтер. На нем была полевая куртка, из-под полы которой торчали голые белые ноги. Тощие ноги с раздутыми несколькими парами шерстяных носков ступнями. Прямо ватные палочки, которыми уши чистят.

— Ты срать сюда пришел или языком чесать?

— Я что, правда похож на жабу?

Конечно, похож.

— Нет.

Я опустил голову, чтобы он не увидел моей улыбки.

Он улыбнулся, потом нахмурился.

— Это ведь я должен быть сейчас на твоем месте. Я никудышный солдат.

Конечно, никудышный.

— Вовсе нет… Просто, у тебя с армией не сложилось.

— Должно сложиться.

— Зачем?

Я переполз к новому фарфоровому трону.

— Помнишь, я говорил, что мой дед получил орден Почета? Он спас человека. В моей семье все служили. Мама не будет мной гордиться, если я не заслужу медаль.

— Фигня это, Вальтер. Медали раздают, когда дела совсем хреново оборачиваются. Медалями армия зализывает раны. У меня из родных никто не служил. А теперь и родных-то не осталось.

Слезы затуманили мне взгляд, и я принялся тереть сильнее. Чья-то армия убила мою маму за одно единственное преступление — за то, что она поехала в Индианаполис. Эта же армия убила все население Питсбурга. Даже мать Орда.

— Это бездумно, нелепо, неправильно.

— Мой дед воевал во второй мировой. Ему было за сотню, когда он умер. Он говорил, смысл войны в том, чтобы ее закончить.

Вальтер переминался с ноги на ногу, его кишки недовольно урчали. Пора ему остаться в одиночестве, причем скоро, но он стеснялся даже меня попросить выйти. Я встал и прогнулся в пояснице.

— Пора передохнуть. Выйду на минутку.

Я вышел из казармы и задрал голову. Где-то там, за облаком пыли, все еще горят звезды. Где-то там космические пилоты вроде Мецгера ведут войну за спасение человечества. А здесь сегодня погибло население целого города. Я что, так и хочу остаться умником, трущим унитазы зубной щеткой?

Я не знал, кто отобрал у меня маму. Мне и мстить-то не хотелось: этим прежнюю жизнь не вернешь. Но если я помогу приблизить конец войны, то буду считать, что чего-то добился.

Вальтер высунул из-за двери счастливую физиономию и улыбнулся.

— Спасибо, Джейсон. Ты парень что надо.

Я выдохнул в темноту. Нет, я не что надо. Но постараюсь стать таким.

7

Следующим утром мы взяли винтовки и двинулись прямиком в ад. Нет, не один третий взвод — весь восьмисотголовый учебный батальон. Вереница зеленых грузовиков тянулась по дороге, отрыгивая дизельные выхлопы в количествах, не слыханных с перехода на электромобили. Мы направлялись к развалинам Питсбурга, скрытым под облаком пыли, которая еще вчера была магазинами, небоскребами и детьми. Что там наши выхлопы в сравнении с этим.

Мы качались на скамейках в кузове грузовика и ежились от холода.

— Зачем нам винтовки? — спросил кто-то. — Что, инопланетяне наконец прилетели?

— Мародеров разгонять будем.

— Иди ты! Я по нашим не стреляю!

— Наших там не осталось, брателла. И грабить уже нечего.

— Да нет, кто-нибудь да остался. Жрать им дадим.

М-да, солдатская болтовня в кузове — это, знаете ли, не заседание парламента.

Сзади разворачивалась сельская Пенсильвания. То тут, то там попадалось по коровенке: они тыкались носом в землю, пытаясь пастись на замерзшей траве. Ближе к Питсбургу коровы, оглохшие и растерянные от вчерашнего взрыва, едва держались на ногах.

Облако пыли постепенно окутывало нас мраком. Теперь грузовики едва ползли: дорогу заполняли беженцы из города. Ехали машины, шагали хорошо одетые люди с тележками, полными всякого барахла. Родители везли детей на колясках. Кое-кто из ребятишек махал солдатам. Родители, заслоняясь руками от света фар, ошалело смотрели нам вслед, как будто мы спятили. Или они.

Уже в кромешной мгле до нас донесся запах — запах горящих зданий и паленого мяса. Впрочем, нет, мглой это не назовешь: Питсбург все еще полыхал, и красное пламя, отражаясь от низких облаков, освещало нам лица. Мы выпрыгнули из машин, разминая затекшие ноги, и построились по ротам. Вокруг стояли уцелевшие жилые дома — однотипные, двухэтажные и сооруженные так давно, что мертвые деревья в садах были в обхват, как мое бедро. Пепел на несколько дюймов покрывал все кругом и продолжал падать.

Капитан Якович вышел перед строем. Пыль и прах кружились в воздухе, серебрили его волосы, заставляя кашлять через бумажную маску.

Он уперся руками в бока.

— Вы знаете, что тут произошло. Нас вызвали помочь. Наша задача: искать уцелевших, предотвращать мародерство, помогать беженцам и содействовать группам военной разведки.

Правильно, выходит, мы коллективным разумом в грузовике дотумкали. Вот только разведка-то тут при чем? Эти чего здесь забыли?

Битый час, на холоде и под пеплопадом, мы играли в «пошевеливайся и жди», пока Якович говорил по рации. В окнах, на фоне тусклого свечного или фонарного света, виднелись силуэты зевак — взрослых и детей. Уцелевшие счастливчики, оставшиеся без света, воды, тепла и продуктов.

Подкатил грузовичок поменьше наших, водитель откинул борт кузова, и мы принялись выгружать коробки. Боевые пайки. Пришла пора гражданским отведать ужасов войны. По крайней мере, раздавать здесь еду безопаснее, чем ехать в горящий центр города.

Когда грузовик разгрузили, инструктор махнул мне лезть в кузов.

— Зачем, господин инструктор?

Тот пожал плечами.

— Шпионы попросили рабочую силу. Считай, что ты вызвался, Уондер.

Шпионы? Военная разведка то есть? На кой черт разведке сдался необученный курсант? Грузовик дернулся и покатил прочь от Вальтера и всего третьего взвода. Меня швыряло от одного края брезента до другого, к горлу подступил комок. Это нечестно! Пусть ребята мне и не семья, но ближе у меня никого нет. А теперь вот и их отобрали.

Какое-то время я трясся в грузовике и оплакивал себя, пока не сообразил, что в кузове посветлело и меня больше не знобит. Вонь усилилась, огонь ревел громче.

Я откинул край брезента. Окутанные черными проводами выкорчеванные столбы превратили дорогу в полосу препятствий. Машины лежали опрокинутыми. Разбитые окна зияли чернотой.

Грузовик остановился, и я вновь оказался на земле. Теперь уже ближе к эпицентру взрыва.

Огонь припекал незащищенное лицо. Он всасывал в себя воздух, и созданный ветер трепал мои рукава. Если снаряд упал в самой середине города, то до него оставалась, видимо, всего пара миль. Даже на следующий после взрыва день центр Питсбурга извергал пламя где-то на полмили вверх. Рев огня сотрясал землю, где жалобно звенели бесчисленные стеклянные осколки, отражая бушующее пожарище.

Не успел я и моргнуть, как грузовик умчался назад. Я огляделся. Футов на пятьдесят от меня пламя высвечивало контуры офицера средних лет. Капитан. Рядом с ним стоял складной стол, сверху был растянут брезентовый навес, прогибавшийся под тяжестью пепла, вокруг — три зеленых прицепа и мощные лампы на шестах. Где-то рядом жужжал переносной генератор.

— Ты пока не в аду, парень, — крикнул капитан, сложив рупором ладони, — но отсюда его уже видно.

Я взял под козырек, но офицер вместо ответного приветствия только подозвал к себе, махнув усталой, не тренированной рукой. Капитан важно и неторопливо оглядел меня сверху донизу.

— Инопланетян когда-нибудь видел?

Я просиял.

— Мой взводный сержант внушает подозрения.

Он вздохнул.

— Ну ничего — что просил, то и получил. Сойдет. Кофе хочешь? — Он махнул на термос и стаканы на столе. — Меня Говардом Гибблом зовут.

Я пожал протянутую руку — тоненькую, на такой ни разу не подтянешься. На капитане был новый камуфляж, не то что наше старье. На воротнике с одной стороны располагались две серебристые капитанские пластинки, с другой — меч, компас и роза: эмблема военной разведки.

Капитан пригладил седеющие, коротко остриженные волосы и затянулся сигаретой.

— Не жди от меня сержантских замашек: я в армии, поди, меньше твоего служу. До прошлого месяца я преподавал в Невадском университете, искал следы внеземного разума. Хочешь верь, хочешь нет.

Я верил: сразу видно, что ордоподобные инструктора его не дрессировали. Камуфляж висел на тощей фигуре капитана мешком, измятый, как морщины на лбу. Ботинки выглядели так, будто чистил он их не щеткой, а шоколадным батончиком.

— Всю жизнь я надеялся, что мы не одни во Вселенной. — Он сплюнул и оглянулся на пламя. — Теперь вот думаю, какой же я был дурак.

— Что прикажете, сэр?

— Пока поспи вон в том прицепе. Вся наша братия давно там дрыхнет. Тронемся, когда будет светлей и прохладней.

С рассвета я трясся в машине. Вопрос про инопланетян не сулил ничего хорошего, зато разрешение спать было как бальзам на душу.

К утру пожар угас, ветер стих и остались только тлеющие угли. Я вылез из прицепа и, почесываясь, двинул в нужник. По площадке между прицепами бродили остальные солдаты. Хотя солдаты — это я условно говорю. Рожи небритые, шнурки не завязаны — да Орда от одного взгляда на них удар бы хватил. Целое отделение башковитых слюнтяев, слыхал я о таких. «Специальные подразделения» называются. Я прислушался к их заспанным беседам: тут были и ракетостроители, и биологи, и даже экстрасенсы с шаманами. В поисках ответов человечество хваталось за любые соломинки.

Гиббл выудил пончик из коробки со стола и отошел, жуя и посыпая куртку пудрой.

— Угощайся. Как поешь, отправимся в центр города на поиски обломков от снаряда.

Я чуть пончиком не подавился. Центр города был ямой, заполненной расплавленной огненной массой.

— Туда?

— В защитных костюмах.

— В защитных костюмах? Но ведь обломки…

— Не радиоактивные, нет, — кивнул Гиббл, — даже не взрывоопасные. Эти снаряды — просто огромные куски материи, летящие с запредельной скоростью. Достаточно кинетической энергии, чтобы спалить город. Мы-то привыкли, что города испепеляют взрывчаткой, однако глыбы из космоса работают точно так же. Спроси динозавров.