Дверь отворилась.
Стремительно обернувшись, художник всмотрелся в тень, нарисовавшуюся на более темном фоне дверного проема. Ведемир?
Нет, для него слишком рано. Фигура шагнула вперед, и Лало узнал темный плащ и узкое лицо Шедоуспана.
— Я кое-что прослышал… — Ганс с недоверием оглядел пестрое сборище. — Я могу помочь вам?
На его лице красноречиво читалось нежелание, и Лало, сообразив, от кого исходила информация, ощутил слабое шевеление надежды. Он поднялся.
— Да, ты можешь помочь нам, — тихо ответила Литанде, становясь рядом. — Вчера вечером ты был свидетелем тому, как нечто вырвалось на свободу. Помоги нам отправить это назад.
— Нет, — покачал головой Ганс, — нет и нет. Один раз — это и так уже много, чтобы захотеть увидеть эту Тварь еще.
— Сын Шальпы… — хрипло сказал Лало и увидел, как Шедоуспан передернулся.
— И даже ради… — начал было он и тут же стремительно обернулся схватившись за ножи. Снаружи донесся топот бегущих ног и утробный рев, похожий на звук, что получался, когда переполнялись все сточные канавы Санктуария.
— Быстрее, во имя собственной жизни, — бросила колдунья, указывая на середину комнаты. — Займи свое место в кругу и не шевелись!
Какое-то мгновение Заложник Теней молча смотрел на нее, затем двинулся с места.
Но Лало уже забыл о нем. Скамья отлетела назад; он метнулся мимо Каппена Варры к своему месту у стены, краем глаза заметив массивную фигуру Джиллы, двигавшуюся поразительно быстро к точке, что указала ей колдунья. Словно телепортировавшись, Литанде оказалась между дверью и стеной, с жезлом наготове.
Дверь распахнулась, и в зал ввалился Ведемир; увидев, что предназначенное ему место занято Шедоуспаном, он мгновение постоял в нерешительности, а затем, ковыляя, вошел в середину круга; хлещущая из его руки кровь капала на пол. У Лало свело желудок; схватив юношу, он притянул его к себе.
— Кровь… — выдохнул он. — Единорог зацепил тебя.
Покачав головой, Ведемир указал на нож, висевший на боку.
Литанде бросила взгляд на отца и сына.
— Я велел ему ранить себя, — произнесла колдунья. — Невинная кровь твоего сына, Лало, — ее запах будет неотразим…
В этот миг дверной проем заполнился мраком, куда более темным, чем тени, два светящихся глаза пылали в нем. Тварь выросла. Лало сдавленно сглотнул при виде того, как Единорог еле протиснул свою раздавшуюся тушу в дверную коробку, опустив к полу черный нос и принюхиваясь к дорожке из крови. Ведемир покачнулся — струившаяся между пальцев, стиснутых вокруг раны, кровь, дымясь, падала на запятнанный пол. Своим вторым зрением Лало увидел, что каждая капля излучает жизненные силы. Значит, вот чего жаждал Единорог.
Ильс-Тысячеглазый, приди сюда, помоги мне! — кричала его душа. В спертом воздухе таверны дрожала Джилла, воплощая Шипри; позади нее Лало ощутил мощь Шальпы, голубое сияние Литанде, Каппена Варру, бормочущего молитвы своим северным богам.
Единорог попятился: Лало так и не смог определить, передвигается он на двух или на четырех ногах. Видят ли эти красные глазки хилые человеческие жертвы или же чувствуют разливающееся могущество богов? Чудовище не должно испугаться, хотя каждый нерв Лало дрожал надеждой, что оно уйдет. Художник наткнулся на пристальный взгляд Литанде. Пора — колдунья сделала свое дело, теперь все зависит только от него.
Всемогущий Ильс! Он не сможет сделать это; однако помимо воли ноги сами вынесли его между сыном и чудовищем.
— Единорог! — голос Лало походил на воронье карканье. Художник попробовал снова. — Единорог, иди сюда! Кровь крови моей, вот то, чего ты так жаждешь!
Темная туша задрожала от громогласного хохота. Она сделала шаг вперед, затем другой, презрительно не замечая остальных. Ее взгляд с какой-то жуткой интимностью прикоснулся к душе Лало, и он внезапно вспомнил, что и его пороки соединились с пороками города в этом чудовище. Принадлежащая Лало часть этого создания рвалась к воссоединению, отвлеченное желание резонансом откликнулось в самых глубинах его души. Как просто было… уступить.
Литанде замерла, неподвижная, словно хищная птица. Лало задрожал, Единорог прошел мимо, и ее жезл сверкнул, будто огненный меч, и голубой луч упал через круг на Джиллу, потом назад к Каппену Варре, к Ведемиру, занявшему место Лало возле стены, далее к Гансу и опять к Литанде так быстро, что Тварь не успела двинуться с места.
Заревев, она закружилась, понимая, что оказалась плененной светящимися линиями пятиугольника. А Лало с ужасом осознал, что и он пленен вместе с нею. Наконец Единорог замер, всеми своими чувствами проверяя прочность окружающего его барьера.
Мрак его тела медленно пульсировал; Лало узнал искаженные в безгласном мучении лица, нашел свое собственное и попробовал развернуть холст, зажатый в руке.
Услышав шелест, Тварь начала поворачиваться.
Холст, плод его ночной работы, не хотел распрямляться, и Лало в отчаянии подумал, не напрасно ли все это. Глубоко вздохнув, он закрыл глаза, пробуждая в памяти лик Ильса. Чувства сбивались, настраивались вновь и снова сбивались, пока наконец на один бесконечно долгий миг он не оказался Там и на этот раз не отвернулся. Сияние божественного лика слепило и жгло его, испепеляя ту часть души, что откликнулась Единорогу. Свет усиливался до тех пор, пока Лало не понял, что сияющий лик Ильса является всего лишь маской свечения, малая толика которого горит на Солнце и других звездах.
А затем он упал по головокружительной спирали в плен своей человеческой плоти. Все еще пребывая в смятении, художник выпустил сдерживаемый воздух на зажатый в руках холст.
Единорог, словно учуяв рождение нового врага, пронзительно заржал. А Лало почувствовал, как задрожал холст в его руках. По полу запетляли пятна света — это хрустальные крылья расправились из третьего измерения. Лало попытался изобразить белую птицу, похожую на ту, что он рисовал когда-то богам, холодный голос и манипуляции пальцев Литанде погрузили его в транс, способствующий восстановлению памяти.
Художник не узнал того чуда, что сотворил теперь — это был орел, это был Феникс, это был лебедь — все трое вместе и никто в отдельности. Огромная птица раскрыла сверкающий клюв в пронзительном крике, сжала-разжала когти, ветер от крыльев прошел по залу — она освободилась.
Живописец отпрянул назад, затаив дыхание и глядя, как мрак Единорога отступает перед бурей белых крыл. Борьба пламени, льда и тьмы отбрасывала на пол, стены и потолок ослепительное сияние опалового света. Взревев, Единорог бросился на своего противника, а Лало сжался — застывшая пылинка в центре урагана.
В грохоте битвы он услышал, как кто-то окликает его по имени. Голубой свет вонзился ему в глаза.
— Лало, открой Врата!
Лало заставил свои члены двинуть его к Литанде. Пятиугольник опалил его; но вот жезл колдуньи разорвал линию, и художник оказался на свободе. И вовремя, ибо Птица Света гнала Единорога за ним следом, подобно буре, которой мог бы гордиться сам Вашанка. С усилием Лало выпрямился, обвел пальцем бледный кусок штукатурки, где был нарисован Единорог, и светящийся луч повторил его движение.
Когда он закончил, рука упала, а то пространство, что он отметил, начало светиться. Штукатурка стала тонкой, прозрачной, исчезла совсем, открыв черный зев, пульсирующий мерцающими огоньками. В ушах Лало заиграли божественные гимны, перед глазами все поплыло, сильная рука, схватившая его за локоть, выдернула художника с пути черной молнии, пронесшейся мимо него в бездну, за ней проследовал луч света.
Защищаясь, Лало поднял руку и, получив последний удар крыла Птицы Света, закричал. Ослепительная вспышка прорезала мрак. Таверна содрогнулась, и Врата между измерениями, за которыми исчезли Единорог и его антипод, захлопнулись.
Два трупа лежали возле стены там, где переулок Красильщиков ответвлялся от Скользкой улицы. Быстро шагнув к ним, Литанде вгляделась в мертвенно-бледные лица и глаза, невидяще уставившиеся на восходящее солнце, и с облегчением вернулась назад.
— Заколоты ножами, — сказала колдунья. — Ничего необычного. Теперь я могу уйти.
Коротко кивнув в знак прощания, она пошла в направлении базара.
Перестав на секунду растирать онемевшую руку, Лало посмотрел ей вслед, желая окликнуть. Но что он мог ей сказать?
Колдунья и так дала ему такое количество добрых советов, что ему не хватило дороги от «Распутного Единорога», чтобы постичь их все.
К тому времени, когда Лало пришел в сознание, Ганса давно уже не было, а вскоре ушел и Каппен Варра, чей голос дрожал, а руки при каждом резком звуке хватались за амулет. Когда Ведемиру перевязали рану и Лало смог идти, купол храма уже засиял золотом в лучах солнца, а в дверь таверны заглянул Хаким. Столы и скамьи были расставлены по местам, и только голое пятно на стене да неестественно здоровая атмосфера позволяли предположить, что здесь произошло что-то необычное. Лало знал, что рассказчик рано или поздно выведает все. Каким-то образом ему всегда удавалось это.
Но, как сказал Литанде, для Лало не будет иметь значения, что думает о нем город, — отныне его должны беспокоить только колдуны. Как стиль картины выдает ее создателя, так и колдовство — для всех, у кого есть глаза. Черный Единорог был подписан «Лало-живописец»
«Рано или поздно тебе придется иметь с ними дело, и ты должен научиться пользоваться своей силой…» В ушах Лало продолжали греметь слова Литанде.
Он вздохнул, и Джилла глубже просунула свою руку под его плечо, поддерживая Ведемир, опираясь на другую ее руку, поднял голову, и отец с сыном обменялись понимающими улыбками.
Они поняли хмурое выражение лица Джиллы, лишь ее крепко стиснутые губы не давали вырваться грубым словам.
У ступеней дома Лало остановился, собираясь с силами, чтобы подняться.
— Ну что, о Великий Волшебник, вам нужна моя помощь или же вы справитесь сами? — спросила Джилла.
При свете дня Лало впервые отчетливо увидел у нее новые морщины в уголках рта и мешки под глазами. Однако тело ее по-прежнему было столь же надежно, как и земля у него под ногами.
— Вы — моя сила, вы все…
Его глаза скользнули от Джиллы к Ведемиру, встретились с твердым взглядом сына, признав его наконец за мужчину, за равного.
— Не позволяйте мне впредь забывать об этом.
Глаза Джиллы стали подозрительно ясными. Она сжала плечо мужа, не в силах сказать ни слова. Кивнув, Лало начал подниматься по лестнице, и в его учащенном дыхании все отчетливее слышался шорох белых крыльев.
Диана ДУАЙН
РУКА, КОРМЯЩАЯ ТЕБЯ
Донесшиеся с улицы крики оторвали Харрана от механического растирания в старой каменной ступке средства от похмелья для пасынка Райка. С трудом поднявшись на четвереньки, тот с пепельно-серым лицом тупо смотрел в сторону ворот казармы пасынков.
— Еще работенка для цирюльника, — не оборачиваясь, констатировал Харран. — Судя по крикам, посерьезнее, чем твоя голова.
— Шал, — сказал Райк так, словно ранили его самого. — Харран, это Шал…
— Так и знал, что этот проклятый дурень как-нибудь перерубит себя пополам, — произнес Харран. Налив в ступку еще одну унцию зернового спирта, он снова взялся за пестик.
— Харран.., ты сын!
— Минуту назад тебе не было дела ни до чего, включая и то, где находится твой напарник, — заметил Харран. — И вдруг…
Мрига!
В углу грубой каменной лачуги в тени на земляном полу сидело странное существо, мерно превращая в песок булыжник, постукивая по нему двумя другими. Крошечные окошки впускали внутрь солнечные лучи, наполненные пляшущими пылинками, но ни один не падал в сторону вороха тощих рук, ног и грязного тряпья, стучащего бум-бум-бум камнем по камню, не замечая Харрана.
— Мрига! — повторил он.
Бум-бум-бум.
Еще один крик разорвал воздух, На этот раз ближе. А из-под стола Харрана донесся иной звук: жалобное поскуливание пса, помахивающего хвостом Харран недовольно отставил в сторону ступку с пестиком.
— Вот так всегда, — сказал он, поднимаясь так, чтобы не видеть безумных глаз Райка. — Что ни начнешь — закончить не дадут.
Из кучи тряпья донеслось ворчание, хотя, похоже, вовсе не в ответ на его слова — просто стон животного удовлетворения.
Опустившись на колени, Харран схватил руки Мриги. Они судорожно задергались в его хватке — так происходило всегда, когда кто-нибудь пытался остановить ее, если она была чем-то занята.
— Хватит, Мрига. Теперь ножи. Ножи.
Руки продолжали дергаться.
— Ножи, — громко произнес Харран и слегка встряхнул ее. — Нуже! Ножи…
— Нхррн, — ответила она Это было самое членораздельное из того, что ей удавалось произнести Из-под сплетения нечесаных вьющихся волос с бесстрастного, безучастного лица на Харрана мимолетно сверкнули глаза — пустые, но очень живые в то же время. В них не было разума, но была страсть. Ножи Мриге нравились больше всего.
— Хорошая девочка! — похвалил Харран, за руку поднимая ее на ноги и встряхивая, чтобы привлечь к себе внимание. — Теперь длинный нож. Длинный. Острый.
— Гхх, — произнесла Мрига и заковыляла к точильному камню, не замечая полнившегося отвращением Райка, лишь под взглядом Харрана удержавшегося от того, чтобы пнуть ее ногой, когда она проходила мимо.
— О, молния Вашанки, парень, — сказал Райк, словно собирался плюнуть, — почему ты ждал до последнего, чтобы поточить эти проклятые ножи?
Харран принялся очищать стол от трав и аптекарских принадлежностей.
— Лагерный повар «одолжил» его у меня вчера вечером, — ответил он, наклоняясь пошевелить угли и роняя кочергу. — Но вместо того чтобы резать филейную часть, рубил им бедренную кость. Решил, видимо, что так получится аккуратнее, — Харран плюнул Райку в ноги, но промахнулся. — Испортил лезвие. Дурак.
Никто из вас не понимает хорошую сталь, никто…
Распахнулась дверь, сопровождаясь тихим стоном и хриплым дыханием Шала.
— Заносите его, — сказал Харран, и они вошли: тощий белокурый Лафен и верзила Юриден, таща обмякшего, словно полупустой мешок муки, Шала.
Двое здоровых пасынков уложили раненого на стол, вокруг суетился Райк, в основном мешая. Правая рука раненого была варварски туго перетянута полосой красной материи, оторванной от плаща Лафена; кровь уже просочилась через ткань и капала на пол. Из-под стола донеслось повизгивание, а потом вой.
— Тира, убирайся, — прорычал Харран. Собака выбежала из комнаты. — Держите его, — обратился он к троим пасынкам, перекрикивая шум точильного камня.
Достав из кармана перочинный нож, Харран перерезал про мокший узел жгута, отодрал прилипший рукав и взглянул на измочаленную руку Шала.
— Что случилось? — потребовал объяснений Райк, и в голосе его прозвучало нечто такое, что Харран не удосужился осмыслить.
— У моста через Белую Лошадь, — сказал Юриден, чье и так смуглое лицо стало еще темнее от прихлынувшей крови. — Этот чертов «навоз», чтоб их всех…
— Это работа не меча, — определил Харран, использовав лезвие ножа, чтобы оттянуть разорванную вену изуродованной руки.
Лучевые кости руки Шала были переломаны и торчали из раны. Верхняя сломалась у самого сустава, где соединялась с множеством мелких костей запястья, также торчащих теперь сквозь кожу; гладкая белая капсула хряща на конце походила на раздавленный плод.
Костным мозгом и кровью было перепачкано бледное переливающееся соцветие разорванных и перепутанных сухожилий.
Главная артерия руки болталась, закупоренная тромбом.
— Мечом никак не сделать такого. Его переехала повозка, когда он пьяным валялся в грязи на дороге, так, Юри?
— Харран, черт тебя побери…
— Юри, заткнись! — воскликнул Райк. — Харран, что ты собираешься сделать?
Отвернувшись от стонущего на столе раненого, цирюльник в упор посмотрел на взбешенное лицо пасынка.
— Идиот, — сказал он, — взгляни на руку.
Райк глянул. Скрюченные пальцы были похожи на когти, порванные, измочаленные сухожилия вообще не имели формы.
— И как ты думаешь, что я собираюсь сделать? Мрига!
— Но ведь он держит меч в этой руке…
Поделиться книгой: