Судя по размерам, сеть предназначалась для ловли крупных китообразных. Увидев Надежду, старушка лихо откинула очки на лоб, пригвоздила посетительницу взглядом к месту и сурово проговорила:

— Пропуск!

— Дело в том, — начала Надежда робким и заискивающим голосом, под этим суровым взглядом почувствовав себя правонарушительницей, виновной во всех мыслимых грехах и преступлениях, — дело в том, что я здесь не работаю и пропуска у меня нет. Я пришла только для того…

— А если нет пропуска, так и нечего ходить! прогремела вахтерша.

Грозный голос и прокурорский взгляд настолько не вязались с ее хрупким телосложением и безобидным обликом, с крючком для вязания и аккуратными седыми волосиками, что производимое вахтершей впечатление многократно усиливалось. Надежда Николаевна много лет проработала в оборонном НИИ и повидала там самых суровых охранников, но даже ей эта музейная старушка показалась редкостным экземпляром.

— Так что за неимением пропуска прошу покинуть помещение! — продолжала разоряться старуха.

Надежда, которая намеревалась оставить пропуск Веры Зайцевой на проходной музея, после такого приема быстро передумала. Вахтерша, при таких гестаповских замашках, могла пропуск не взять, а если и возьмет, то непременно устроит его хозяйке все возможные и невозможные неприятности. Хотя Надежда Николаевна заочно и не питала к этой самой Зайцевой теплых чувств, и вообще подозревала ее в убийстве, но отдать ее в руки этой злобной особе с вязальным крючком в руке.., нет, это, пожалуй, слишком жестоко! К тому же ей нужно было переговорить с Верой Зайцевой лично.

— Мама! — раздался откуда-то сверху пронзительный женский голос. — Опять ты за свое!

Я же тебя просила просто посидеть несколько минут!

Надежда подняла голову и увидела спускающуюся по лестнице женщину лет сорока, рыжеволосую и густо усыпанную веснушками.

— Извините, — проговорила женщина, обращаясь к Надежде, — мама у меня строгая, всю жизнь учительницей младших классов проработала, а с детьми без строгости никак, на шею сядут…

— Без строгости ни в каком деле нельзя! возразила отставная учительница, сворачивая вязание и выбираясь из будки.

— А вы к кому? — спросила Надежду Николаевну ее дочь, занимая освободившееся место.

— К Зайцевой Вере Алексеевне, — бодро отрапортовала Надежда.

— Вы, наверное, из Гатчины?

— Совершенно верно, — Надежда смотрела на вахтершу кристально честными глазами.

— Проходите. Вера, наверное, на втором этаже, у окантовщиков.

Надежда Николаевна поблагодарила любезную вахтершу и пошла вверх по лестнице.

* * *

Вера явилась сегодня на работу пораньше, чтобы директриса Анна Ивановна не стала возникать по пустякам. Пропуска на вахте никто не спросил — Веру прекрасно знали в лицо, так что пока этот неприятный вопрос отложился на неопределенное время.

В музее все было как обычно — тихий уютный мирок. Оказавшись здесь, Вера снова стала прежней — сотрудницей музея, озабоченной лишь своими непосредственными обязанностями.

Только вчера она с тоской думала о том, как надоел ей музей, а сегодня, погрузившись в хлопоты, связанные с выставкой Панаевой, Вера почти забыла о своих неприятностях.

Как и следовало ожидать, рабочий Анатолий запил, не успев сделать и половины тяжелой работы, и теперь все приходилось делать самой.

Кроме того, когда из подвала принесли ящик с черновиками Авдотьи Яковлевны, выяснилось, что кто-то перепутал этикетки на ящиках, и вместо черновиков литературных произведений в принесенном ящике лежали записки модисткам и портнихам с просьбами об отсрочке долгов.

Окантовщик Казимир Стефанович, на которого всегда можно было положиться, по непонятной причине взял для окантовки матовое стекло, так что ни один из документов невозможно было прочитать, и теперь все нужно было срочно переделывать.

Самая же ужасная неприятность, можно сказать настоящая катастрофа, случилась с важнейшим экспонатом, украшением будущей выставки, с бесценной реликвией, которую хранили и берегли многие поколения музейных работников — так называемым «Авдотьиным платочком».

Этим кружевным платочком великий русский поэт Николай Алексеевич Некрасов вытер слезы своей гражданской жены Авдотьи Яковлевны Панаевой, которые она пролила, узнав о безвременной кончине своего законного мужа Ивана Ивановича Панаева. Платочек бережно сохранялся родственниками неутешной вдовы, от которых и поступил в музей. С этим платочком было связано старинное музейное поверье.

Говорили, что, если к нему прикоснется сотрудница музея, у которой случились нелады в семейной жизни, к примеру, ушел муж или какой-нибудь другой близкий человек, все у нее тут же совершенно налаживается, беглый муж возвращается в лоно семьи, и в доме воцаряется мир и любовь.

В плане намеченной выставки платочку отводилось особое место, достойное такой исторической святыни, и Вера уже под расписку получила реликвию из хранилища, чтобы осмотреть ее и подготовить к экспонированию. Но тут случилось страшное и совершенно непредвиденное событие.

В музее проходил практику студент Института культуры Антон Свистунов. Был он редкостный болтун и бездельник, совершенно безразличный к отечественной истории, Вера в глубине души подозревала, что Антон поступил в Институт культуры только для того, чтобы не загреметь В армию. Однако она надеялась пристроить физически развитого студента к выполнению тяжелых работ взамен запившего Анатолия. И вот, войдя в свой кабинет (если можно назвать кабинетом клетушку размером с платяной шкаф, выгороженную из бывшей Панаевской кладовки), Вера Алексеевна с ужасом увидела, как практикант взял со стола исторический платочек и кощунственно высморкался в него!

Музейная сотрудница онемела и застыла на месте, хватая ртом воздух. Студент увидел ее лицо и переполошился:

— Вера Алексеевна, вам плохо? Может быть, врача вызвать?

При всех своих недостатках Антон, несомненно, был добрый молодой человек.

— Платок! — выговорила наконец Вера, кое-как справившись с дыханием и показывая пальцем на историческую святыню.

— Ваш, что ли, платочек? Да вы не волнуйтесь, я постираю… — проговорил Антон несколько в нос.

— Это.., музейный платочек! Платочек Панаевой! — выдохнула Вера. — Что же ты натворил?

— А что же было делать-то? — оправдывался Антон гнусавым голосом. — Ну простудился я, а платок забыл.., а тут платочек этот лежит… Да не переживайте вы так! Небось Панаева ваша тоже в него сморкалась!

— Как ты не понимаешь! Это святыня! — восклицала потрясенная Вера.

Придя в себя, она сделала две вещи. Во-первых, спрятала оскверненный платочек в сейф и, во-вторых, побежала советоваться к старой и опытной Матильде Романовне, сотруднице музея, пережившей семерых директоров.

— Напиши ему положительный отзыв о практике, — посоветовала Матильда.

— Как — положительный? — изумилась Вера. — Почему — положительный?

— Напиши и скажи, чтобы ноги его не было в музее! Если напишешь отрицательный — он будет тут и дальше вертеться, канючить, чтобы переписала. Глядишь, еще куда-нибудь высморкается. А с платочком.., знаешь, ты можешь провести большую научно-исследовательскую работу и доказать, что Некрасов вытер Панаевой не только глаза, но и нос. Диссертацию, между прочим, из этого сделать можно!

Второе предложение показалось Вере ужасным, просто кощунственным, а насчет отзыва о практике она признала Матильдину правоту.

Получив Положительный отзыв, Антон ужасно обрадовался, нисколько не удивился и убежал пить пиво с друзьями. Больше, к счастью, он в музее не показывался.

Оскверненный же платочек Вера осторожно застирала. Пробираясь после этого чудовищного поступка обратно в свой кабинет, она старалась ступать совершенно бесшумно и оглядывалась по сторонам, чтобы не наскочить на начальство или еще на кого-то из сотрудников. Пришлось бы рассказывать всю историю, и если директриса Анна Ивановна тут же устроила бы Вере разнос за то, что она отвратительно и преступно обращается с экспонатами, то сотрудницы ужасно расстроились бы, узнав, что платочек стирали, то есть на нем нет больше следов слез, пролитых Авдотьей Панаевой. Именно засохшие слезы, по бытующему поверью, помогали вернуть заблудшего мужа в лоно семьи. Но Вера не слишком-то верила сказкам. Вот у нее, например, налицо чудовищные неприятности в семейной жизни, и она не то что дотрагивалась до платочка, а вообще все утро с ним не расставалась. Ну и что? Значит ли это, что она помирится с Олегом и все у них будет как раньше? Да она вовсе не хочет, чтобы все было как раньше, она хочет, чтобы Олег убрался из ее квартиры как можно быстрее. Вряд ли в этом Вере поможет платочек Панаевой.

Благодаря тому, что Вера была настороже, как антилопа перед водопоем, она издалека заметила в музейном коридоре ту женщину. Ту самую женщину, с которой столкнулась на лестнице в доме на улице Комиссара Фиолетова.

Эта женщина разговаривала с Матильдой Романовной. Прижавшись к стене и стараясь сделаться невидимой, Вера услышала, что женщина расспрашивает Матильду о ней, Вере, точнее, выясняет, где ее можно найти. Бесхитростная Матильда показала незнакомке на дверь Вериного кабинетика.

Значит, она разыскала Веру! А для чего она могла ее искать? Нетрудно догадаться: чтобы обвинить Веру в убийстве Кати, чтобы угрожать ей разоблачением и требовать денег за свое молчание…

Вера ужасно испугалась.

Воспользовавшись тем, что обе собеседницы заняты разговором и смотрят в другую сторону, она толкнула ближайшую дверь и скорее юркнула в нее, даже не взглянув, куда она, собственно, ведет.

— Ага! — услышала она ядовито-жизнерадостный голос. — Это называется — на ловца и зверь!

Я как раз хотела с вами поговорить!

Вера в ужасе подняла глаза и поняла, что с перепугу заскочила в кабинет директора музея Анны Ивановны Укроповой.

— Я хотела задать вам несколько вопросов, проговорила Анна Ивановна многообещающим тоном.

Вера вскинула голову, решив мужественно поглядеть в глаза неприятностям, и очень удивилась. На носу директрисы музея сегодня громоздились квадратные темные очки. Это было так странно, поскольку Анна Ивановна носила всегда очки только в круглой металлической оправе, напоминая в них сову на научной конференции под названием «Лесные птицы за мир!».

Кроме того, в кабинете было не слишком светло, директриса вечно задергивала плотные занавески. Так что темные очки были совершенно не к месту. Вере сразу же захотелось в ответ на замечание Анны Ивановны самой задать ей вопрос — с чего это она в темном кабинете нацепила темные очки, но это было бы неудобно.

Вера спрятала за спину постиранный платочек Панаевой и прижалась спиной к двери, постаравшись сделаться как можно меньше и незаметнее.

— Во-первых, как у вас идет подготовка к выставке Панаевой? Не забудьте. Вера Алексеевна, что открытие очень скоро, на него приглашена пресса, и мы не можем сорвать сроки! — гулко пророкотала директриса.

— Я постараюсь успеть, Анна Ивановна! робко проговорила Вера. — Правда, мне очень не хватает рабочих рук для монтажа и развески…

— Вот, кстати, мой второй вопрос. Почему вы досрочно отпустили с практики студента Свистунова? Ведь вы постоянно жалуетесь на недостаток рабочей силы, а когда у вас появился конкретный, вполне трудоспособный человек, не хотите его использовать по назначению!

На этот вопрос Вера могла ответить не задумываясь:

— Свистунов очень безответственный студент!

Я не могла доверить ему работу с ценными историческими материалами! Он просто все переломал бы!

— Это ваша недоработка как руководителя практики! Вы должны были заниматься его воспитанием, прививать молодому человеку уважение к культурным ценностям, готовить из него будущего музейного работника! А вы вместо этого пошли по пути наименьшего сопротивления!

В пылу разговора директриса тряхнула головой, и темные очки упали с носа. Вера подняла глаза и оторопела: под левым глазом у директрисы наливался чудовищный темно-лиловый, почти черный синяк. Сам глаз заплыл полностью, видна была только узкая щелочка. Вера поскорее опустила глаза в пол, чтобы начальница не заметила выражения ее лица. Однако Анна Ивановна в пылу беседы, очевидно, забыла про свой синяк. Когда упали темные очки, она стала видеть гораздо лучше, отчего приободрилась и с новой силой налетела на Веру:

— И если у вас сложилось о Свистунове такое негативное мнение, почему вы написали о его практике положительный отзыв? Это наводит на нехорошие подозрения. Вера Алексеевна!

— Какие, Анна Ивановна? — переспросила Вера, старательно отводя глаза от синяка. Это было очень трудно, потому что яркое пятно так и притягивало взгляд. , Относительно речей Анны Ивановны Вере ничего не приходило в голову, кроме того, что директриса пронюхала насчет платочка. Спрятанный за спиной выстиранный платок жег ей руки.

— Мне не хотелось бы называть вещи своими именами, — неприятно усмехнувшись, проговорила Анна Ивановна, отчего синяк у нее на лице как-то странно зашевелился, — но у людей может возникнуть подозрение, что вы написали положительный отзыв за взятку!

— Взятку? — ахнула Вера. — Какую еще взятку? Что я могу взять с этого недоумка?

— Вам лучше знать, — сухо ответила директриса.

Будь такое сказано Вере позавчера, она бы ужасно расстроилась и испугалась. Их директриса умела испортить человеку настроение на весь день, да еще и ночью будешь ворочаться и вспоминать ее колючий взгляд и очки в металлической оправе. Но сегодня такого взгляда у Анны Ивановны не получилось по причине заплытия левого глаза и огромного синяка. Поэтому Вера нисколько не испугалась, а очень рассердилась.

В это время дверь отворилась и в кабинет влетела Валечка.

— Анна Ивановна, там… — начала она, — ой, а что это с вами случилось? Наверное, на шкаф в темноте налетели?

Валечка славилась среди работников музея какой-то особенной непосредственностью. Директриса открыла было рот, чтобы спросить, что это Валечка себе позволяет, но вспомнила, очевидно, про свой внешний вид и попыталась нацепить темные очки. Поскольку она очень торопилась, то очки выскользнули у нее из рук и свалились на пол.

— Ой! — вскрикнула Валечка и бросилась поднимать очки.

Директриса с удивительным проворством также нырнула под стол, и там они столкнулись с Валечкой лбами.

Несчастная Анна Ивановна, получив по больной голове, издала вопль раненого носорога, но появилась из-под стола, только надев очки.

— Ой, Анна Ивановна! — причитала Валечка, вылезая за ней, целая и невредимая, да вы, наверное, вчера также вот с кем-нибудь.., случайно…

Она замолчала, потому что сам собой возникал тогда вопрос, с кем это директриса могла валяться на полу у себя в квартире, если доподлинно известно, что живет она одна. Нет, определенно Анна Ивановна вчера налетела не на шкаф, а на чей-то кулак. Валечка с Верой переглянулись и поняли, что не испытывают к директору музея никакого сочувствия.

— Вера Алексеевна, — прошипела директриса, — займитесь, наконец, своими прямыми обязанностями. Если выставка Панаевой не откроется в срок.'..

Поскольку шипенье не сопровождал суровый взгляд из-под очков, оно пропало втуне, однако Вере надоело торчать в кабинете и пялиться на директрису с подбитым глазом.

— Все будет сделано в срок, Анна Ивановна! крикнула Вера и стремительно вылетела из директорского кабинета, с грохотом захлопнув за собой дверь.

И в коридоре едва не сбила с ног ту самую женщину.

Женщина отскочила в сторону, чтобы избежать столкновения, тут же узнала Веру и бросилась к ней с криком:

— Постойте, Вера Алексеевна! Нам надо поговорить!

— Знаю я ваши разговоры, — пробормотала Вера и припустила по коридору. Женщина бежала следом, призывая Веру остановиться. Эти призывы отнимали у нее часть сил, кроме того, она была значительно старше Веры, поэтому быстро начала отставать. Чтобы окончательно оторваться от нее, Вера, пользуясь знанием музея, юркнула в кладовку, где была потайная дверь, ведущая на черную лестницу. Вера захлопнула за собой дверь кладовки и поспешно открыла один из шкафов, который на самом деле и скрывал тот самый потайной выход.

В шкафу кто-то был.

* * *

— Ну? — спросил Феликс, глядя из окна темно-зеленой машины на вывеску у двери, которая гласила, что в этом здании находится музей-квар тира писателя Панаева. — И как вытащить оттуда чемодан? Конечно, при условии, что он там есть. Имей в виду: я туда ни ногой, больше общаться с той бабой не намерен. Мне и прошлого раза хватило с головой!

— Что-то ты разговорился, — буркнул Георгий. — Если бы не упустил этого козла Кулика на вокзале, сейчас бы знали, как он будет встречаться с этой теткой. Может, он с ней по телефону договорился совершенно в другом месте встретиться? А мы тут торчим на виду…

Георгий был зол и мрачен, потому что дело усложнялось на глазах. Если они не найдут чемодана, то все пропало. Вскоре вернется из командировки муж Ларисы Виктор Андреевич и сразу же обнаружит пропажу. Оттого-то его женушка и не находит себе места, она боится, что он вернется раньше времени. Глупая бабенка и не подозревает, что муж давно уже знает про ее шашни с этим идиотом Феликсом, кто-то из фитнес-центра ему настучал. И хозяин приставил его, Георгия, проследить за Феликсом — так, на всякий случай. Сам-то он и так уже собирался с Ларисой разводиться, чего, надо сказать, Георгий не понимал. Не то чтобы жена хозяина была какой-то вовсе уж необыкновенно красивой женщиной, просто вскоре после развода хозяин обязательно женится на такой же, только помоложе лет на десять — двенадцать. Что касается Ларисы, то она выглядела гораздо моложе своих тридцати пяти, даже не на его, Георгия, мужской взгляд, а на самый пристрастный женский. И как-то, когда хозяин был в сильном подпитии, Георгий не удержался и выразил свое недоумение дескать, нужно ли начинать утомительную процедуру развода, да потом и денег сколько-то бывшей жене нужно дать в качестве отступного: в общем, стоит ли игра свеч. И не удобнее ли оставить все как есть, хлопот будет гораздо меньше, а результат почти тот же…

— Не понимаешь ты, — вздохнул тогда Виктор Андреевич, — а я вот понимаю, только объяснить не могу.

Он тряхнул тяжелой головой и велел принести минеральной водички, да похолоднее. Они с Георгием находились тогда в загородном доме только вдвоем, хозяин решил отдохнуть и оттянуться. Георгий задержался на кухне, потому что решил сварить крепкий кофе, чтобы хозяин малость протрезвел.

Виктор Андреевич, не дождавшись, сам притащился на кухню.

— Относительно жен, — начал он, отхлебнув воды прямо из бутылки. — Вот, к примеру, этот холодильник, — он указал на огромный агрегат, стоящий в углу кухни. — Хорошая вещь, удобная и дорогая. Меня, к примеру, он полностью устраивает, да я и на кухню-то раз в год захожу. А Ларка мне и говорит на днях: надо, говорит, холодильник менять, устарел. Теперь, говорит, нужно не хромированный, а с зеркальными дверцами. Или со стеклом, она еще не решила. А чем этот плох? Да ничем, из моды вышел — и ей надоел, хотя она тоже в кухню не часто заглядывает.

Так и с женой. С виду она, может, и ничего, функционирует, но устарела морально! А посему нужно менять, — он подмигнул холодильнику, и Георгий понял, что хозяин основательно пьян, и даже кофе не поможет.

— Так и будем сидеть? — снова спросил Феликс. — Еще из окон кто заметит.

— Вот что, ты тут пока обожди, а я здание обойду, может, у них черный ход есть…

Георгий придал своему лицу скучающее выражение и вышел из машины.

* * *