— Ты меня знаешь? Я Кошкин — счастливейший из людей!

— Очень приятно…

— Нет, в самом деле! Опоздал на свой борт, а он гробанулся!

— И правда счастливчик.

— Тогда угости! Закажи мне сто пятьдесят? Коньяку!

— Радуйся без угощения, — отвернулся Насадный, надеясь отвязаться от счастливчика.

— А ты меня не бил? — спросил вдруг тот.

— Нет, не бил, — признался академик.

— Но видел, как меня били? Смотрел?

— Смотрел…

— Значит, и ты бил, — со вздохом определил Кошкин. — Да не бойся, тебя не трону. Тогда мне всех надо тут… Контрибуция с тебя, дай треху! На коньяк! Мне разогреться надо. А то у него кровь горячая — у меня пока холодная. Понимаешь? Меня только коньяк берет — спирт леденит душу…

Вариант был известен: не дать — не отвяжется, а дать мало — подойдет еще несколько раз, как к старому знакомому. Север есть север…

— Возьми сразу червонец, — Насадный подал деньги. — Гуляй, ты сегодня во второй раз родился. Действительно, счастливейший из людей.

— Это верно! — Кошкин спрятал червонец, но уходить не спешил, разгладил свои усы. — Ты знаешь, я бортпроводник по неволе. На самом деле я летчик. Бывший, списанный. Мне в прошлом году последний талон выстригли. Пришлось идти в стюарды. Не могу жить без неба!.. И я знаю, что ребята чувствовали в последние мгновения…

— Какие ребята? — невпопад спросил академик.

— Мои ребята… Те, что полетели, а я остался.

— А, да… Прости.

— Миг неотвратимости. Ты испытывал его? Когда знаешь, что жить осталось несколько секунд…

— Испытывал, — признался Насадный. — В Питере, в блокаду…

Он посмотрел более внимательно, будто давнего знакомого узнать хотел — не узнал…

— В блокаду… Ну да, ясно… А не видел этого чурку? Который бил?

— Видел…

— Я его сегодня обязательно зарежу, — вдруг тоскливо протянул счастливчик. — И его талабайку тоже. Вот только кровь разогрею и злости наберусь. А то хожу и радуюсь! Надо человека зарезать, а я радуюсь — вот-вот замурлыкаю от счастья!..

— Может, не нужно резать? — безнадежно спросил Святослав Людвигович. — Они тебе жизнь спасли. А если бы не стал бить чеченец, и ты бы успел на свой борт?.. Пойди лучше и выпей с чеченцем мировую. Побратайся…

— Сегодня обязательно побратаюсь, — пообещал стюард, вздыбил усы и пошел, натыкаясь на пассажиров.

В этот момент открыли Нижнеянск и Чокурдах, объявили посадку. Толпа заметалась, началось коловращение, крики радости, смех и вдруг — громкий детский плач: из руки невидимого ребенка вырвался накаченный гелием шар и словно прилип к потолку, медленно пошевеливаясь от сквозняка. Какие-то парни запрыгали, стараясь схватить нитки, но высоко, высоко! Люди вокруг махали руками, сопереживали — наверняка из столицы везли эдакое чудо, берегли всю дорогу, и надо же такому случиться!.. Ребенка тащили на посадку, а он, глубоко несчастный, уже заливался от щемящего, отчаянного плача. Академик машинально приподнялся и вдруг услышал знакомый голос:

— Самые памятные дни — дни потерь и разочарований…

Когда полярник в оленьей дохе пришел и сел в освободившееся соседнее кресло, Насадный не заметил, хотя все было на виду…

— Да, к сожалению, это так, академик. А сейчас и поговорим. Твой рейс объявят через сорок минут.

— Мне страшно с вами разговаривать, — с трудом признался Насадный. — Самолет разбился… Вы знали? Знали?.. И не могли остановить?.. Почему он разбился?

— Потому, что начинается фаза Паришу. А ее остановить невозможно.

— Что это значит?

— Фаза оплакивания, скорби, очищения от грехов, — пояснил он. — Фаза трагедий, катастроф и потрясений. Продлится девятнадцать лет…

— Послушайте, — Святослав Людвигович помотал головой, стряхивая странное оцепенение мысли, — вы кто? Астролог? Чародей?.. И почему говорите мне — ты?

— А как говорили те люди, что нашли тебя замерзающим на трамвайных рельсах?

На миг Насадный будто в ледяную воду окунулся — в собственную память. Однако встряхнул головой и сказал с недовольством:

— Я старше вас… И мы не знакомы. А это полярное панибратство мне не нравится.

— Хорошо, познакомимся еще раз, Насадный. Я Страга Севера.

— Страга?.. Что это значит? Ангел-спаситель?

— А, все-таки вспомнил блокаду!

— Никогда не забывал… Трамвайные пути, мороз и… почки на ветке дерева…

— Хорошо, что помнишь, — промолвил он со вздохом. — Значит, жива душа… Жаль, как всегда мало времени, и поговорить некогда… Насадный, ты искал Звездную Рану — свой забытый сад, где побывал однажды. Искал плоды с Древа Жизни, а нашел алмазы. Неужели это труд твоей жизни? Ведь этого так мало, чтобы почувствовать себя счастливым.

— Мало, — согласился академик, — но и жизнь еще не кончилась.

— Да, по счастливой случайности, — улыбнулся Страга, верно, имея в виду разбившийся под Красноярском грузовой транспорт. — Я прошу тебя, Насадный, забудь о своем открытии, оставь потомкам то, что принадлежит им по праву времени. Не наступай на руку будущим поколениям. Помнишь, как у тебя отняли валенки? Они были земноводными летариями, им простительно безумство, злая воля и беспощадность. Ты тогда не знал об этом, бежал за ними, просил вернуть… И плакал, как этот мальчик, выпустивший шар. Пока не поморозил ноги… Помнишь? Что же ты теперь сам отнимаешь чужое? У детей, которые даже еще не родились?.. Ты несколько забежал вперед. Балганские алмазы — достояние другой эпохи. Ты же не последний живешь на земле. И не в последний раз. Неужели ты не почувствовал, как противится природа?

— Я считал, если силой ума своего мы можем взять что-то у природы — это достояние нашей эпохи, — изложил академик им самим когда-то выработанную формулу. — Я не ощутил ее противления…

— В том-то и беда, что не ощутил, — прервал его Страга, — и нашел способ добычи этих алмазов…

— Нашел, — не без гордости проговорил он.

— Все это замечательно, Насадный, и твой труд не пропадет зря. Им воспользуются следующие поколения, когда закончится фаза Паришу и после всех потрясений и катастроф восстановится мир гоев. Власть летариев в России рухнет ровно через девятнадцать лет…

Наполненный летучим газом шар медленно потащило из зала ожидания к выходу — объявили посадку на задержанный рейс до Черского и открыли дверь.

Почему-то взгляд и мысль академика сосредоточились на этом легком и ранимом предмете: из оббитого картоном потолка повсюду торчали шляпки гвоздей, куски оборванной проволоки, остатки каких-то металлических креплений, и он с замиранием души и страхом, как ребенок, каждое мгновение ждал, что шар вот-вот наткнется и лопнет.

И голос странного собеседника звучал как бы сверху, из-под потолка.

— Ты слышишь меня, Насадный? Через девятнадцать лет, двадцать шестого апреля. Это будет самая замечательная весна для России, победная весна, как в сорок пятом, помнишь?.. Поэтому верни потомкам то, что им принадлежит. У тебя в сумке есть папка под номером одиннадцать. Прошито и пронумеровано двести семнадцать страниц… Отдай ее мне.

Насадный сверзился с небес при упоминании об этой папке, ключевой, где были собраны все расчеты и режимы газовой среды установки «Разряд», устройство ионизаторов, перепускной камеры и инжекторной системы.

Он сам назвал ее инжекторной, поскольку было отдаленное сходство с известными науке инжекторными насосами…

— Отдать?.. То есть как — отдать? Я это сделал… От «Разряда» зависит судьба города!.. Это город будущего! Если вы так заботитесь о грядущих поколениях… Я воплотил мечту! Вы видели мой город? Я не алмазы искал… Пытался найти гармонию человека и природы, в самых экстремальных условиях… Вложен труд не одной тысячи смелых, сильных людей!..

Он понимал, что суетится, ведет себя несолидно, однако ничего не мог поделать с руками, которые лихорадочно ощупывали и рвали замки на сумке, будто руки базарной торговки, которую собрались ограбить. И крик — ратуйте! — готов уже был вырваться из открытого рта.

Он никогда не выглядел так беспомощно и жалко…

— Тебе еще представится возможность увидеть, что ты создал, — тихо проговорил Страга. — И довольно скоро… Но это особый разговор, Насадный. Сейчас я прошу отдать мне папку под номером одиннадцать. Пойми, мы найдем способ, как ее изъять. Мне нужно, что бы ты отдал ее сам,

Наконец, он справился с собой, опомнился и ощутил, как прошибло потом.

— Жизнь замрет, если не будет установки. И город умрет… Еще один мертвый город…

— Их скоро будет десятки — мертвых городов, — печально произнес всеведущий собеседник. — Кощеи боятся холода. Им был нужен Север лишь для того, чтобы руками благородных людей черпать полезные ископаемые. Сами они никогда не будут жить здесь. Приматы любят мягкий тропический климат… Я понимаю, «Разряд» и город — твои детища. Но ты и здесь забежал вперед. В течение всей фазы Паришу нельзя давать в руки безумным летариям подобные технологии. Мало того, что они отнимут у потомков сокровища Балганского кратера, но еще используют твое изобретение в качестве оружия. Ты еще не понял, что изобрел оружие против будущих поколений!

— Оружие?.. Но «Разряд» — установка совершенно… мирного характера, разрушение твердых пород в ионизированной газовой среде…

— Сознание летариев устроено иначе! — обрезал его Страга Севера. — Все, что способно разрушать, применяется ими в качестве оружия. Неужели ты в этом не убедился?

Это было не возмущение, а некий конгломерат чувств. Он еще не осознавал до конца, что происходит, что сейчас с ним делают и во что все это может вылиться. Единственным цельным, знакомым и пережитым чувством в душе было ощущение несправедливости, точно такое же, как в детстве, когда у него отобрали валенки.

Сейчас он, как мать, интуитивно пытался защитить свое дитя, которое бесцеремонно отнимали…

Из толпы наконец появилась его спутница — красивая женщина, бывшая теперь несколько озабоченной и строгой.

— Это Дара, — представил Страга. — Ты должен помнить ее…

— Нет, не помню, — холодно обронил он. — Я и вас не помню. Тогда, в Питере были совсем другие люди…

— Разумеется, другие!

— Еще теплится память — уже не плохо, — как-то недружелюбно заметила Дара, сияя своими огромными глазами.

— Не тяни время, Насадный. Сейчас объявят посадку, — он протянул руку. — Мне нужна папка под номером одиннадцать.

— Мы могли не предупреждать тебя, — в тон ему сурово проговорила Дара. — Ты бы обязательно добился места на грузовом рейсе и сейчас бы уже сгорел вместе с документацией установки. Но мы не сделали этого, потому что ты — сын Людвига. И гений ума твоего нужен потомкам.

Ее краткая и выразительная речь, а главное суровая северная красота возымели действие. Академик будто протрезвел.

— Да, простите… Не могу осознать… привыкнуть к мысли, что беседую… нет, контактирую с необычным миром…

— С обычным, Насадный! — прервала женщина и подала руку. — С обычным и весьма реальным миром. Можешь прикоснуться, мы не призраки.

И сама коснулась его руки: академик ощутил тепло, вернее, знакомый, согревающий жар.

— Странное у вас имя, — совсем невпопад сказал он. — Может, все-таки, Дарья?

— Меня зовут Дара, — ответила она сухо и отняла руку.

Страга заговорил тихо и доверительно:

— Некоторое время назад тебе в голову пришла замечательная мысль. Нет ничего таинственнее, чем окружающий нас мир… Ты ведь забыл об этом, правда? Ты увлекся алмазами, драгоценными камнями, думал, как извлечь их… И совсем упустил из виду главное — свой сад, в котором однажды побывал. Помнишь? Тот самый сад, который тебе снился.

— Помню сад, — проговорил Насадный. — Но я утратил смысл поиска. Потому что это сон. Нельзя всю жизнь верить во сны.

— Отдай папку, Насадный. — потребовала Дара. — Мы тебе и так в нарушение всякой логики сохранили жизнь. А могли бы изъять, прежде чем ты сядешь в грузовой самолет. Сейчас хоть и снова блокада, но ты уже не мальчик.

И тут академик совершил действие, которое еще пару часов назад посчитал бы фантастическим: вынул из сумки папку под номером одиннадцать и вручил полярникам. Это был некий внутренний порыв, момент бесшабашного отчаяния, когда следует не размышлять, не разглагольствовать, а шапку об пол. В тот миг он не думал, как станет сдавать документацию в госкомиссию, как объяснит исчезновение самого важного раздела, можно сказать, сердца «Разряда».

— Я верну ее через девятнадцать лет, — пообещал Страга Севера и спрятал папку под доху. — Через несколько дней начинается фаза Паришу. Ты услышишь об этом не здесь и не от меня. Предупреждаю: начиная с двадцать шестого апреля старайся меньше бывать на улице и ни в коем случае не уезжай из Ленинграда.

Насадный пропустил это предупреждение мимо ушей. Удар по самолюбию и перспектива, нарисованная этими людьми, выбили все-таки искру обиды.

— Можно не возвращать, — вымолвил он. — Я помню все расчеты режимов, пропорции газовой среды… Я все помню! И могу восстановить в любой момент.

— Если ты сделаешь хотя бы попытку, — голос Дары прозвенел над самым ухом, — лишишься разума. Ты же не хочешь стать юродивым, это не твоя стезя. Не забывай о Звездной Ране, Насадный. Мы спасли тебе эту жизнь, чтобы ты нашел ее. И еще хотя бы раз сцепил руки в хороводе… Ты помнишь этот праздник?..

Она еще что-то сказала, но в этот миг из динамиков вырвался голос диспетчера, объявляющего посадку на задержанные рейсы до Красноярска, и ликующий возглас сотен глоток заполнил все пространство аэровокзала. Полярники отступили от него, словно давая дорогу. Страга просто махнул рукой, а Дара взглянула в последний раз своим прекрасно-пронзительным взором и обронила тихо, кажется, лишь шевельнула губами, но, несмотря на гул возбужденных голосов, Насадный ее понял.

— Мы еще встретимся на празднике Радения!

И пошла в гущу народа, столпившегося возле выхода на посадку.

Святослав Людвигович хотел было сразу побежать за ними — будоражил, душил и мучил конгломерат чувств и воспоминаний! — но с минуту не мог двинуться с места. А когда вскочил и ринулся следом, впереди неожиданно раздался крик, толпа всколыхнулась и растеклась по сторонам, образовав свободный полукруг. Насадный потерял полярников из виду, ибо внезапно оказался в первом ряду: прямо перед ним на полу лежал чеченец, трепещущий в агонии. Бортпроводник Кошкин стоял рядом с ножом в руке, улыбался и говорил, обращаясь к пассажирам:

— Ничего, я отсижу! Я же должен хоть немного помучиться! Пострадать! Они же все погибли в самолете, а я живу!

Чеченец сверкнул глазами, вытянулся и замер. И в тот же миг над головой с оглушительным треском лопнул детский воздушный шар…

5

Он был очарован этим словом — астроблема, и не было нужды лезть в словари, поскольку давно и отлично знал, что значит Звездная Рана.

Кто и когда в среде раскольников произнес это магическое название земли обетованной, рая земного — Беловодье, за давностью столетий установить было невозможно. Одни говорили, будто есть старообрядческая книга, где описано это место и указано местонахождение, да только никто такой книги не видел; другие утверждали, что первым указал направление приснопамятный наставник Филарет, дескать, так и сказал: «Идите и ищите Беловодье, иначе зовомое Звездная Рана. Ведал Господь, что придется истинным рабам Его пострадать во славу Его и бросил на землю звезду именем Крест Небесный, и где упала она, там и сотворился рай земной для страстотерпцев и великих мучеников, блюдящих древлее благочестие. Промыслил Бог воздать им, но сказал „Ищите и обрящете!“ Как найдете, так и счастливы станете».

Были и третьи, приписывающие слова эти огнепальному Аввакуму, мол, когда его в сруб посадили и подожгли, откровение было ему. Узрел он в миг последний Богородицу над собою и слова Ее услышал:

— Прими муки и смерть огненную, аки Сын Мой принял их на кресте. Спасешься сам и спасешь всех детей благочестивых, кои не за сатаною Никоном пошли — за Христом Богом. Откроется им земля обетованная, рай земной. Имя ей — Звездная Рана, аще рекут Беловодье.

И будто стал Аввакум кричать из огня, повторяя слова Божьей Матери. Кричал, покуда пламя не охватило его с головы до ног, но и пылающий, он все одно извещал умеющих слушать. А услышал его один из стражников именем Петр, накануне тайно благословения попросивший у гонимого иерея. Услышал, бросил тотчас же секиру и побежал всюду, понес слово Аввакумово последникам его, и тогда собрались раскольники и пошли искать Звездную Рану. Одни двинулись на север, в места, где протопоп мученическую смерть принял, другие отправились на юг, в теплые страны, третьи же, якобы стражником Петром ведомые, устремились на восток, за Уральский камень. И условились: кто первым найдет — даст знать, чтобы опять всем вместе собраться уже в Беловодье.

Кто на север и юг пошел, скоро достиг края земли, однако о Звездной Ране никто ни из самоедов, ни из южных людей не слыхивал. Зато те раскольники, что за камень перевалили, гонимы были по всему пути — верный признак, что на правильную дорогу встали, вот и беснуется дьявол: то стражники царевы налетят и плетьми секут всех без разбора, то казаки окружат странников и откуп требуют — женками и девками, то татарва встретит и не пускает дальше, мол, не ходите, наши это земли. И все учиняют произвол, насилие и насмешки.