— Ах ты, моя голубушка. Глазоньки-то какие светлые, а личико румяное, а губки-то розовые…

— Ишь, дети-то, глядят как на диковину на батю своего., — сказала жена. — Глядите-глядите, а то сейчас опять хвост трубой и…

— И побегу! — рассердился Тимофей. — У меня работа такая, служба! Мне деньги платит государство!

Он хлебанул несколько ложек, зажевал огурцом, чтобы унять пожар во рту, и увидел сопливый нос третьей по счету дочери.

— Опять? — строго спросил он и поймал ее за нос. — Ну?

— Больсе не будю-у! — пропищала дочка, но глаза сияли. Тимофей вытер пальцы штаны и взял ложку.

— Смотри, Марья, — предупредил он. — Сопливую-то замуж не возьмут.

— Не Марья она — Наташа, — поправила жена.

— Я — Натаса, — сказала дочь и показала на сестренку: — Она — Малья.

— Дожился, папаша, — не отступалась Валентина. — Забыл, как детей зовут.

— Да где ж их упомнить? — засмеялся Тимофей. — Ты и сама путаешь… Слышь, а стрелял-то Сажин. Помнишь, заезжали как-то?.. Он, стервец… В милицию сдал… От бати тоже ничего? Слышь, с батей плохо у нас. Надо ехать к нему, разобраться.

— Вечно у вас так, — отмахнулась жена. — Вы, Заварзины, хорошо-то жили когда? Как люди? Путаники… Порода у вас такая.

— Ах ты, солнышко наше ясное, — доносилось из спальни. — Лебедица ты белая! Ишь, вся в мамочку родимую, как две капли воды…

Теща безбожно врала: все шестеро дочерей, одна к одной, были похожи на Тимофея. Материного и в помине не было, и это всегда радовало Тимофея. По старой примете дочки, похожие на отца, должны быть счастливыми. Впрочем, это и Валентину радовало, но только в мирные времена.

Они были ровесниками, но Валентина казалась Тимофею старше — по бабьему рассудку, по заботливости и предусмотрительности. Но случалось днем, когда между ними проскакивала искра, Валентина менялась, как небо в грозу. Она носилась по квартире, гремела мебелью, ведрами, хлопала дверями, и если под ноги в этот момент кто-то попадал и, отлетев, начинал реветь — а как правило солисту тут же дружно подтягивал хор, — Валенина в отчаянии вздымала руки:

— Да чтоб вы попередохли, заварзинское отродье! Навязались вы на мою душу, ироды горластые, напасти на вас нету!

Горластые ревели еще пуще, и вместе с ними начинала плакать теща, потом сама Валентина. Тимофею в такие минуты тоже хотелось уйти куда-нибудь и пореветь. Однако Валентина вытирала слезы и принималась успокаивать ребятишек.

— Ну-ка, тихо! Я кому сказала? Сейчас папке скажу — протокол составит.

И улыбалась при этом — тепло, ласково, долгожданно, словно солнышко после дождя.

— Ты бы хоть съездила когда со мной, — сказал Тимофей, доедая борщ: девчонки подставляли тушеную картошку. — Посмотрела бы сама, что творится.

— Еще чего — съездила! — огрызнулась жена. — Мало тебя одного там… Хоть бы раз за клюквой свозил! Бабы вон ведрами прут, а у нас опять ни ягодки.

— Клюквы я наберу! — отрезал Тимофей. — Брусники же привез? Привез. И смородину привозил.

Тимофей достал сигареты и сгорбился у печи, скрючив босые ноги. Дарьюшка забралась на колени и попросила показать на пальцах зайчика. Он показал, и все дети засмеялись.

— Сил нету, — вздохнула Валентина. — Хоть пойди и удавись…

— А как я вас ростила? — неожиданно сердито спросила теща. — Без отца-то вон как досталось… Бабье дело такое: рожать да ростить. Ишь, сил у нее нету… Так бы все взяли да и удавились!

Она тяжело прошла через кухню и скрылась в своей боковушке. И тут же до Тимофея донеслось ее пришептывание: то ли тетешкала на руках младенца, то ли молилась у икон…

Тесть Тимофея, в средних летах еще, поехал в нефтеразведку на заработки и убился, сорвавшись с вышки.

— В ранешное время за такие б слова о-ох бы и досталось тебе от мужика! — вплела теща в молитву. — Неделю б на заднице-то не сидела…

Тимофей подтянул к себе сапоги и, не поднимая глаз от пола, стал наматывать мокрые портянки. Валентина молча сдернула с печи чистые, сухие, бросила к ногам мужа. В этот момент зазвонил телефон. Теща оборвала молитву и, придерживая внучку у груди, кинулась к аппарату:

— Квартера Заварзиных.

Она положила трубку рядом с телефоном и глянула на Тимофея. Тимофей, обутый в один сапог, подошел к аппарату.

— Здорово, Заварзин, — сказал начальник милиции. — Спишь, паразит?

— Да нет, — отмахнулся Тимофей. — Дрова собираюсь колоть. Чурки запрели…

— Ты уж сегодня дров наломал, — пробасил начальник. — Зачем трубу в реку скатил? И зачем ты Сажина трогал? Суешься не в свое дело. Нашел — и ко мне бы скорей. А мы бы все сделали как надо.

— Как — не в свое дело? — напыжился Тимофей. — Труба-то меня касалась… Зато я одностволку не разворачивал и не прикасался.

— И на том спасибо, — проворчал начальник милиции. — Догадался… А пыжи? Пыжи ты мог собрать? Из трубы? Как я теперь ружье к трубе привяжу?

Тимофей бросил трубку и кинулся к вешалке, вывернул карманы фуфайки, вытряс табак и с радостью вернулся.

— Есть пыж! Я его машинально в карман сунул!

— Завтра принесешь, — буркнул начальник милиции. — Трубы-то все равно нет. Мне следственный эксперимент проводить, где я такую же трубу возьму.

— Это ваша забота, — засмеялся Тимофей. — Что Сажин-то говорит?

— Что говорит… Говорит, заставляли, грозились избу сжечь или бакена переставить, чтоб авария случилась. Завтра придешь с утра — поедем ихнюю перевалбазу ликвидировать, — продолжал ворчливо начальник милиции. — Может, кого прищучим.

— Значит, Сажин признался? — перебил Тимофей.

— Не признавался, на тебя трубу катил, — довольно сказал начальник. — Да мы тоже не лаптем щи хлебаем… Кстати, и мед из Стремянки твоей точно так же уходит. Браконьеры у спекулянтов опыт переняли. Развел, понимаешь, трест браконьерский. За что тебе зарплату дают?

— Сам удивляюсь! — засмеялся Тимофей. — Думаю вот в милицию перейти. Те же тресты, те же уголовники, а платят побольше. Если еще рыбнадзор будет мне преступников брать и приводить — вообще красота!

— Но-но! — сурово заметил начальник и положил трубку.

Тимофей потянул сапог.

— А знаешь, Сажин-то разговорился! — сказал он весело. — Только тихо! Пока на улице ни звука.

— Брось ты эту работу, Тимофей, — попросила Валентина решительным тоном. — Сколько ж можно?.. Или я пойду и всех браконьеров вместе с твоим начальством в один день изведу!

— Иди, спасибо скажу, — Тимофей раздумывал: колоть дрова или нет.

— Ну брось, Тима.

— А куда я пойду работать, подумала?

— Господи! — она всплеснула руками, в глазах мелькнул огонек надежды. — Да капитаном на лесосплав! На лесопилку! Там мужики по три сотни зарабатывают.

— Это все не то, — бросил Тимофей.

— Тут, слыхала, какую-то колонию организовывают, — спохватилась жена. — Мелиорация какая-то в Стремянке будет, гари пахать. На бульдозерах-то по тыще в месяц… Поехали бы в Стремянку, дом пустой стоит. Девки наши растут, глядишь, кого замуж, кого в институт. Везде денег надо…

— Ладно, пойду! — отрезал Тимофей. — Брошу инспекцию и пойду. Но только запомни: пить буду!

— Как пить-то? — не поняла Валентина.

— Как пьют? Стаканами, ведрами!.. Буду пить и вас обеих гонять, — он покосился на тещу — та отвернулась, тетешкая младшенькую с обиженным видом. — Согласны так — нет?

— Но почему пить-то? Почему?

— По кочану.

— Отступись ты, Валь, — сказала теща. — Что с ним говорить? Весь в свата — батю родимого. Тот всю жизнь в председателях ходил, Стремянкой командовал, и этому командование подавай.

— Да какое же командование? — изумился Тимофей. — У меня же работа как у свадебной лошади: голова в цветах, а задница в мыле.

— Ла-адно, — пропела теща. — Люди-то говорят… Токо бы с наганьями ходили да народ пугали.

— А ну вас, — Тимофей пощупал локтем кобуру на поясе.

Он вышел в сени, сунулся в угол и стал шарить руками, отыскивая колун. Засветил спичку: колун оказался заткнутым под застреху. Тимофей выругался про себя. Только бабе в голову придет сунуть его на такую высоту. Видно, от ребятишек припрятала, чтобы не ушиблись, но если он оттуда слетит?! Он вытащил колун и в это время услышал голос тещи, громкий, как у всех глуховатых:

— Квартера Заварзиных!

Пришлось вернуться в избу.

— Как министр, — не вытерпела Валентина. — Чуть в дом — звонят, звонят…

А звонил новый начальник инспекции Твердохлебов. Он пришел год назад из бассейнового управления, где, говорят, занимался наукой — прудовым хозяйством. И дело заметно оживилось; по крайней мере, перестали исчезать протоколы, направленные рыбнадзорами в инспекцию для наложения штрафа. А было так: инспектор выслеживал, догонял, задерживал браконьера, не ел, не пил, ночей не спал, на рожон лез, уж не считая такой мелочи, как трата казенного бензина, — но составленный по всем правилам протокол испарялся бесследно. Новый начальник сразу же объехал все участки, работников порасспросил, Тимофею на катере двигатель заменил, «Вихрь» новый распорядился выдать и еще обещал вездеход выделить, узнав о мытарствах со снегоходом. Тимофей к отцу его завез, тот медовухой угостил, медом в сотах, гостинец послал, хотя Твердохлебов отнекивался.

Звонок был неожиданным — уж скоро ночь на дворе. Тимофей угадывал в этом какую-то опасность и решил о найденной трубе пока помолчать.

Твердохлебов для порядка расспросил о рейде, о составленных протоколах, о детишках и даже про отца не забыл. Тимофей ждал.

— Тут жалоба на тебя поступила, — сказал начальник. — Серьезная жалоба. Параллельно в прокуратуру.

Жалоб на Тимофея приходило в инспекцию, пожалуй, побольше, чем составленных им протоколов.

— Ты у кого там вчера ружье отнял? — спросил Твердохлебов.

— Были такие, — бросил Тимофей. — Отпускники, видно.

— А сегодня он пришел с документами, — объяснил начальник. — И говорит, что тебе показывал, но ты все равно забрал.

— Провокация, — сказал Тимофей. — Это уже бывало…

Жена и теща слушали внимательно, переглядывались. Дети присмирели, и только младшенькая агукала и тянула бабушку за волосы.

— Значит, так, — приказным тоном заключил Твердохлебов. — Ружье в милицию не сдавай, подержи у себя. Я пришлю хозяина; он заберет. Ты нарушил инструкцию, был в рейде один. Свидетелей у тебя нет. Нам в это дело лучше не впутываться. Пойми, я тебя выручаю.

— Свидетелей? — неожиданно разозлился Тимофей. — А что, без свидетелей мне верить уже нельзя? За каким тогда хреном… Мы что как малахольные: у нас пакостят, а мы… Кто хозяева, а кто гости?

— Не горячись, Тимофей, — урезонил начальник. — По телефону всего говорить нельзя, но есть обстоятельства…

Тимофей со стуком опустил трубку на аппарат и сказал кому-то дерзко и зло:

— Во! По телефону уже говорить всего нельзя! Дожили, в душу… Как в стане врагов живем! Обложили нас, неводом обтянули, как осетров на яме!

Поправил фуражку и вышел, глядя в пол.

Может, послушаться Валентину да бросить все к чертовой матери? Или злополучное ружье хозяину вернуть?

Тимофей с силой, по брови, насадил на голову фуражку и взмахнул колуном над черной, запревшей чуркой. Ничего, будет и на эту крапиву мороз…

8

К стремянскому парому они добрались в полдень 9 Мая. Праздничными выглядели не только люди в селах, мимо которых они проезжали; после долгого ненастья в глубоком и прозрачном небе сияло солнце, будто из сундука вынутая и начищенная медаль. Отвыкшая от таких наград земля еще щурилась на солнышко, и вместе с ней щурились пожилые мужики, косясь на свою грудь и пошире распахивая по привычке надетые пальто, фуфайки и дождевики.

Ехали они втроем. Рядом с Сергеем сидел принаряженный Иона, а на заднем сиденье, развалясь во всю длину, лежал Джим и провожал настороженным взглядом пляшущие за окном леса и перелески.

Сергей больше молчал в дороге. Закручивая в спираль первую весеннюю пыль, на большой скорости проносились мимо легковые машины. Был как раз сезон весенней охоты на уток, и из многих машин выглядывали собачьи морды, пузатые рюкзаки и мужчины в брезентовых башлыках.

Иона всю дорогу был возбужден, иногда начинал даже гневаться и, распалив себя гневом, много говорил и пристукивал кулаком по колену. Дело в том, что перед самой поездкой в Стремянку они случайно узнали новость: оказывается, отец зимой был в городе — приезжал в больницу за Артюшей — и ни к кому не заехал. А еще дошел слух, что с самой осени у него живет зачем-то Алешка Забелин; и будто теперь отец собирается брать в свой дом всех стариков, старух и всяких бродяг-дармоедов.

— Значит, так, ученый ты наш, — в который раз брался составлять план Иона. — Приезжаем в Стремянку и ждем Тимку. Дома не показываемся. А приедет Тимка — все трое сразу зайдем, потолкуем с отцом. Надо же! Артюша ему дороже, чем сыновья и внуки…

Сергей про себя даже радовался, что отец не заехал, не увидел того бедлама, который с самой осени царил в доме. Они сразу не развелись с Ирмой, только разбежались по разным комнатам, и эта тягомотная жизнь длилась всю зиму и весну. К тому же Ирма неожиданно взялась за ремонт. Она привела из театра художника-декоратора, чтобы оформить квартиру по последней моде. Декоратор натащил из театра досок, мела и алебастра, привез формы для отливки каких-то вензелей, а потом бросил все и исчез, изобразив декорацию стройплощадки. Отец — мужик сметливый, ему не скажешь, что идет ремонт, когда все материалы уже пересохли, залежались и пропылились, перед ним не оправдаешься, что это не твоя затея. Наоборот, скажет, дожил сынок, жена ремонтом занимается. А ты в семье на что?.. Ему не объяснишь, какие теперь у них отношения. Не поймет. Сергей даже Иону не хотел лишний раз звать к себе, поэтому в Стремянку они поехали от магазина, где договорились встретиться.

И вот теперь за стеклами кабины тянулись родные места…

Когда впереди мелькнул паром на реке, а за рекой на какой-то миг блеснули сквозь голые кроны деревьев стремянские крыши, на Иону снизошла благодать.

— Вот и край наш, — неожиданно печально заговорил он. — Люблю подъезжать к нему! Первое прикосновение… Это, знаешь, все равно что утром выйдешь на улицу, и как-то остро чувствуется… Ну, запахи всякие, солнышко, воздух. Потом принюхаешься — и все пропадает… Каждый раз думаю: ох как заживу сейчас, как заживу!..

Он так же внезапно оборвал свою речь и отвернулся. Дог за спиной зычно гавкнул.

Пустой паром стоял на той стороне и отчего-то оседал на один бок, держась за трос, а возле грубо сколоченного припаромка торчал хвост из шести легковушек. Мужчины в штормовках и робах суетились у воды и махали руками — похоже, просили переправы. Сергей встал в очередь, но Иона запротестовал, дескать, обгоняй и становись первым, паром-то по три машины берет. А они подождут: все равно где отдыхать. Сергей послушался и начал объезжать колонну по самой бровке дороги, однако усатый парень в пуховике бросился навстречу, поднял руки, заругался.

— В чем дело? — строго спросил Иона и вышел из машины.

— Куда без очереди лезешь? — закричал парень. К нему подскочили еще двое, и оставшиеся на берегу обернулись.

— Спокойно, — не глядя, бросил Иона и махнул Сергею рукой. — Проезжай! Пропустите машину!