Почему же все-таки молодой Дарувалла не был похож на своего отца? Вовсе не потому, что оказался вторым сыном и самым младшим ребенком в семье — Фарук никогда не ощущал себя в чем-то ущемленным. Старший его брат, Джамшед, практиковавший в Цюрихе как детский врач-психиатр, надоумил Фарука приехать в Вену и внушил ему мысль жениться на белой женщине. Разумеется, их отец не выступал против смешанных браков, ни в принципе, ни конкретно — так было с невестой Джамшеда, сестра которой потом вышла замуж за Фарука. Джулия стала любимицей старого Ловджи. Он предпочитал ее общество общению с английским специалистом по ушным болезням, женившимся на сестре Фарука. Оценивая этот факт, следует взять во внимание то, что старый Дарувалла принадлежал к убежденным англофилам: восторгаясь Англией, он держался за все прежнее, что еще оставалось в освободившейся Индии.
Фарук не напоминал своего отца вовсе не потому, что Ловджи был англофилом. После многих лет жизни в Канаде молодой Дарувалла сам превратился в умеренного англофила. Такому развитию событий способствовало то, что любовь ко всему английскому в Канаде носит совершенно иной характер, нежели в Индии, поскольку лишена политических пристрастий и положительно воспринимается общественным мнением. Многие канадцы даже любят англичан.
Фарука нисколько не огорчала ненависть старого Даруваллы к Махатме Ганди. На вечеринках в Торонто он с удовольствием шокировал своих гостей, особенно неиндийцев, повторяя высказывания отца относительно Ганди.
— Это был ублюдок из высшей жреческой касты, который ходил в набедренной повязке, наполнил религией свою политическую активность и попытался превратить в религию свои политические выступления, — жаловался когда-то старый Дарувалла.
Старик бесстрашно говорил то, что думал, даже в Индии, причем излагал свои взгляды и в общественных местах, а не только в укромном клубе Дакуорт.
— Ублюдки индусы… ублюдки сикхи… ублюдки мусульмане… И члены клана Парси тоже ублюдки, — добавлял Ловджи, будто религиозные убеждения последователей Зороастра заставляли его отдать «дань уважения» и потомкам этнических персов. В тех редких случаях, когда старый Дарувалла приезжал в колледж святого Игнатия на ужасные школьные спектакли с участием сыновей, такими же словами он вполголоса ругал и католиков.
Старик провозглашал, что понятие дхармы в буддизме не что иное как «самодовольство и обоснование для ничегонеделания». По его мнению, деление общества на касты и соблюдение принципов неприкасаемости — это своеобразное обожествление дерьма, и если люди молятся на дерьмо, то они непременно должны торжественно объявить, что долг определенной категории людей — убирать это дерьмо! Ловджи Дарувалла вовсе не считал, что может позволять себе подобные непочтительные высказывания из-за огромного вклада в лечение детей-калек.
Ловджи Дарувалла утверждал, что в Индии вообще не существует государственной идеологии, поскольку религия и национализм не могут заменить собой конструктивные идеи.
— Медитация так же разрушительна для индивидуального сознания, как и существование каст, поскольку она является одним из способов принижения своего «я» в человеке. Индийцы следуют традициям групповой психологии, вместо тою чтобы полагаться в жизни на собственное мнение. Больше всего мы привержены ритуалам и религиозным запретам и не ставим перед собой цели по переустройству общества, по его улучшению. Кто соблюдает правило, что нужно испражняться до принятия завтрака, а не после? А почему мы заставляем женщин носить чадру и скрывать лицо? Обращая внимание на подобную ерунду и регламентируя ее, мы в то же время не имеем никаких законов, запрещающих непристойное поведение или анархию! — Вот какие мысли излагал Ловджи Дарувалла.
Вспоминая прошлое, Фарук Дарувалла понимал, что отец сам напрашивался на то, чтобы взорвали его машину. Никому в Индии не позволяется говорить, что понятие кармы — это коровье дерьмо, которое делает ее отсталой страной. Такие слова не прощаются даже доктору, отдающему себя без остатка лечению детей-калек. Разумеется, идею о том, что тяжкая жизнь человека — это его расплата за грехи прошлой жизни, можно оценивать как признание бесполезности попыток к самосовершенствованию. Однако несомненно: лучше не называть карму коровьим дерьмом. Даже Фарук, смело отказавшийся от идей Зороастра и перешедший в христианство, даже он понимал, насколько неумны резкие высказывания его отца.
Старый Дарувалла задевал религиозные чувства не только индусов, но и мусульман, предлагая посылать им в качестве новогоднего подарка жареную свинью. Его суждения о католицизме так же больно задевали и римскую католическую церковь. Он заявлял, что всех католиков до последнего нужно изгнать из союзной территории Гоа в штате Гуджарат, а еще лучше — публично наказать их, памятуя, как в прошлом они преследовали и жгли людей на кострах. Ловджи предлагал запретить в Индии «ужасную жестокость, изображенную на распятии». Фигуру Христа, прибитого к кресту, он называл «одним из видов западной порнографии».
Доктор Ловджи оставался верен себе в оскорблении религиозных чувств, называя всех протестантов — тайными кальвинистами, а самого Кальвина — тайным последователем буддизма. Ловджи ненавидел все догмы, которые содержали, с его точки зрения, хотя бы намек на человеческую ничтожность перед Богом. Не любил он и догмат о божественном предначертании, называя его христианским вариантом буддистского понятия дхармы, и часто цитировал Мартина Лютера: «Что плохого, когда плебеям говорят хорошую ложь по хорошему поводу ради процветания Христианской Церкви? » Всеми способами доктор Ловджи Дарувалла отстаивал истинность своей веры в свободную волю любого человека, в то, что человек призван творить Добро, и в то, что не существует никакого Бога.
В клубе Дакуорт имели свое мнение о том, как бомба попала в машину старика Даруваллы. Там поговаривали о совместном заговоре буддистов, мусульман и христиан, что, вероятно, можно считать первой попыткой совместных действий верующих этих конфессий. Фарук полагал, что из списка возможных убийц нельзя исключать даже представителей клана Парси, вообще-то не склонных к насилию. У него были основания так думать — потомок персов, его отец издевался над последователями Зороастра так же зло, как и над верующими других конфессий. Но злые шутки доктора не коснулись официанта Сетны и для него Ловджи Дарувалла оставался единственным атеистом, избежавшим жгучего презрения. Быть может, их объединил инцидент с горячим чаем и помог преодолеть даже религиозные разногласия.
Причиной убийства, в конце концов, могла оказаться и концепция дхармы, которую часто критиковал отец Фарука.
— Если ты рожден в туалете, то и умирай там, среди дерьма, а не пытайся занять такое место в жизни, которое лучше пахнет! Разве это не бред, я вас спрашиваю? — издевательски осведомлялся у своего собеседника Ловджи Дарувалла.
Фарук даже предполагал у своего отца некое психическое расстройство. Либо старый горбун не понимал ничего, что не касалось области ортопедической хирургии. Можно представить, как взрывался респектабельный Дакуорт, когда Ловджи объявлял своей аудитории, включая и официантов с плохой осанкой, что даже нищие стремятся стать лучше и что самое большое зло в Индии — ее кастовые предрассудки. Такие выпады попирали традиционные взгляды, хотя некоторые члены клуба соглашались с доктором, но только в душе.
Больше всего Фарука возмущало то, что вздорный спорщик и атеист Ловджи Дарувалла лишил сына веры в Бога и украл у него родину. Папаша ополчился на концепцию национального и стремился уничтожить ее в детях. Из-за своей жгучей ненависти к национализму он заставил их покинуть Бомбей. Двух сыновей Ловджи послал в Вену, дочь направил в Лондон — для получения образования и умственного совершенствования. А после злился и переживал, что никто из его детей не захотел жить в Индии.
— Иммигранты остаются иммигрантами на всю жизнь! — любил поучать старый Дарувалла, однако этот афоризм уже ничего не изменил.
Фарук приехал в Австрию в июле 1947 года, чтобы подготовиться к поступлению на подготовительный курс университета в Вене. По этой причине он не участвовал в событиях, связанных с движением за независимость Индии. Как считал доктор, его просто не было в этот момент дома, а оказалось, что он лишился «дома» навсегда. Как, должно быть, прекрасно было то время, как сладостно было ощущать себя индийцем в Индии! Вместо этого молодой Дарувалла пробовал традиционные австрийские пирожные «Захерторт мит Шлаг», знакомился с обитателями общежития «Пенсион Амерлинг» на улице Принца Евгения в советской зоне оккупации.
В те годы Вена делилась на четыре части. Американцы и англичане отхватили себе самые престижные районы, французам достался район лучших магазинов, русские оказались реалистами и расположились в пролетарских районах, где сосредоточилась вся промышленность. Кроме того, их землей считались районы Старого города, где располагались посольства и правительственные здания.
Высокие окна их общежития, задрапированные желтыми шторами, с проржавевшими металлическими яшиками для цветов, выходили на булыжную мостовую улицы Принца Евгения и каштаны парка Бельведер. Из окна спальни на третьем этаже молодой Фарук мог видеть отметины от автоматных пуль на каменной стене между верхним и нижним зданием Бельведер Палас. За углом на улице Швиндгасс русские охраняли посольство Болгарии. Почему-то они круглосуточно охраняли и фойе читального зала посольства Польши. Кафе «Шнитцлер» на углу Швиндгасс и Аргентинерштрассе периодически проверялось советскими минерами, все посетители выгонялись на улицу. Из двадцати одного района шестнадцать возглавляли коммунисты.
Братья думали, что в оккупированной Вене проживают только двое из клана Парси, может быть, всего двое индийцев. Жители города не воспринимали братьев как индийцев, поскольку кожа у них не имела характерного темно-коричневого оттенка. Некоторые немцы принимали их за иранцев или турок. На взгляд европейцев оба больше походили на иммигрантов с Ближнего Востока, чем из Индии, хотя братья были более темными, чем израильтяне, египтяне, сирийцы, ливанцы и ливийцы.
Первое столкновение на расовой почве случилось, когда мясник принял молодого Фарука за венгерского цыгана. Австрия есть Австрия — пьяные из кабачков часто дразнили его, обзывая, конечно, евреем. Еще до приезда брата Джамшед обнаружил, что легче снять жилье в русской зоне оккупации, поскольку никто не хотел там жить и где расовая дискриминация в отношении постояльцев проявлялась не в такой степени. До этого Джамшед безуспешно пытался снять жилье на Мариахилферштрассе, однако хозяйка отказала ему на том основании, что когда он станет готовить еду, от его продуктов на кухне будет слишком неприятно пахнуть.
Только в зрелые годы Дарувалла осознал иронию судьбы, отославшей его в чужую страну из Индии, которая только-только стала независимым государством. Отославшей на долгих восемь лет в послевоенный город, оккупированный четырьмя державами. Фа-рук возвратился в Индию в сентябре 1955 года, а в октябре Австрия праздновала официальное окончание оккупации. И снова Фарук не участвовал в историческом событии, снова он немного поспешил.
Братья Даруваллы по-своему писали историю Вены, хотя и не внесли в нее ничего значительного. Знание иностранных языков привело их к тому, что братьям поручили вести запись переговоров на встречах представителей четырехсторонней комиссии оккупационных войск. Там их загрузили писаниной и приказами молчать обо всем. Переводчиками они не стали, поскольку представитель британской стороны отклонил их кандидатуры, ссылаясь на то, что они всего-навсего студенты университета. Похоже, причина была другая, только англичане и знали их истинную национальность.
Даже не участвуя в событиях, братья видели многое. Им были знакомы жалобы жителей на методы работы оккупационных войск в Старом городе. Фарук и Джамшед посещали слушания по делу печально известной банды Бено Блюма, занимавшейся контрабандой сигарет и нейлоновых чулок, этого предмета вожделения австрийских женщин. Чтобы получить статус наибольшего благоприятствования в советской зоне оккупации, бандиты уничтожали неугодных политических деятелей. Разумеется, русские все отрицали. Ни Бено Блюма, ни его людей не опознали и не поймали, русские не потревожили их, хотя они много лет прожили в их зоне оккупации.
Во время работы представителей четырехсторонней комиссии к Фаруку плохо относился только английский переводчик. Вражда проявилась во время повторного рассмотрения дела об изнасиловании и убийстве Анны Хелайн, когда Дарувалла, обнаружив ошибку в переводе, сразу же обратил на нее внимание.
Суть дела состояла в том, что 29-летнюю жительницу Вены Анну Хелайн, служащую отдела социального обеспечения, ссадили с поезда на контрольном пункте у моста Стейрег, где проходила демаркационная линия между советской и американской зонами оккупации. Женщину изнасиловали, убили и бросили на рельсы, где проезжавший поезд отрезал ей голову. В следственном деле приводились слова одной домохозяйки, которая оказалась свидетельницей происшествия, но не заявила о нем, поскольку думала, что фройляйн Хелайн была жирафом.
— Извините, сэр, — обратился молодой Дарувалла к переводчику. — Вы сделали небольшую ошибку. Фройляйн Хелайн вовсе не была жирафом.
— Так сказала свидетельница, парень, — ответил он. — Плевать я хотел на ублюдка с копченой рожей, который поправляет мой английский.
— Я поправляю не ваш английский, а немецкий язык, сэр, — уточнил Фарук.
— По-немецки это слово звучит одинаково, парень. Домохозяйка называла ее ублюдочным жирафом, — не отступал переводчик.
— Она говорила на жаргоне. В Берлине «жираф» означает «проститутка». Свидетельница ошибочно приняла Анну Хелайн за уличную потаскуху, — не унимался Дарувалла.
Переводчик правильно определил его национальность, назвав копченой рожей, и Фарука не задел оскорбительный выпад. Это лучше, чем принять его за венгерского цыгана. Своим поступком молодой Дарувалла спас четырехстороннюю комиссию от конфуза. В протокол так и не попало утверждение, будто изнасилованная, убитая и обезглавленная Анна Хелайн была жирафом. Фарук спас жертву преступления еще от одного надругательства.
По возвращении его в Индию этот эпизод стал уже историей, как историей стала его наивная молодость. Фарук расстался с романтическими представлениями о жизни, однако он не был готов к потрясению от встречи со страной, хотя и приезжал ненадолго домой летом 1949 года. Он вернулся в Индию, где почувствовал себя иностранцем.
Вообще-то Фарук уже знал, что значит быть иммигрантом, жизнь в Вене приучила его к этому. Еще сильнее почувствовал он это в Лондоне, куда приехал к сестре в тот год, когда его отец получил почетное приглашение выступить перед студентами Королевского колледжа хирургов (ККХ). Для любого индийца и любого представителя бывших британских колоний навязчивой идеей было желание видеть себя действительным членом ККХ. Старый Ловджи очень гордился таким избранием. Через много лет такую же почетную должность в Канаде Фарук Дарувалла воспринял без всякого энтузиазма.
Зная о том, что сын придет на его лекцию в Лондоне, старый Дарувалла решил в своем выступлении воздать должное основателю Британской ассоциации ортопедов доктору Роберту Бейли Осгуду, одному из немногих американцев, заложивших что-либо в Англии. Когда его отец горячо говорил о проблемах паралича у детей в Индии, молодой Дарувалла случайно услышал разговор двух англичан, который навсегда излечил его от желания поселиться в Лондоне.
— Какие они все-таки обезьяны и как бесцеремонно подражают белым. Наблюдают нас всего пять минут, а воображают, что сами могут делать это, — презрительно шепнул врач-ортопед своему английскому коллеге.
Молодой Дарувалла выбежал из зала и оказался в мужском туалете, преследуемый мыслью о болезнях костей и суставов. Он не мог думать ни о чем другом, не мог ни двигаться, ни говорить. Это уже не был случай с жирафом. Фарук только-только начал изучать медицину и никак не мог понять, что имел в виду напыщенный англичанин, говоря «делать это». Вначале он предположил, что здесь подразумеваются какие-то специальные медицинские знания. Однако еще до окончания лекции отца понял, о чем говорил англичанин. О том, что эти обезьяны хотят делать все, как белые люди. В понятие «делать это» «коллеги по профессии» (так их называл отец) вкладывали только то, насколько успешно или безуспешно копировались достижения англичан.
И по мере того, как старый Ловджи распинался, излагая проблему паралича у детей, сын сгорал от стыда, видя своего амбициозного отца глазами англичан. Разряженная обезьяна, которой хорошо удалась имитация английского джентльмена. Тогда-то Фарук в первый раз понял, как можно любить английский образ жизни и ненавидеть англичан.
Итак, до того, как поставить крест на Индии как возможной стране проживания, первой в этом списке Фарук вычеркнул Англию. Летним отпуском 1949 года в Бомбее он получил другой жизненный урок, после которого в списке не стало Соединенных Штатов. . Тогда сыну открылась еще одна слабая черта характера отца. В те летние месяцы наряду с привычкой к резким высказываниям по политическим и религиозным вопросам в старшем Дарувалле проявилась любовь к романтическим кинофильмам. Фарук уже знал о необузданной страсти отца к фильму «Мост Ватерлоо», его глаза увлажнялись слезами при одном упоминании имени актрисы Вивьен Ли. Никакие другие сюжеты не оказывали на него такого влияния, как эти драматические повороты судьбы, которые увлекли хорошую и чистую женщину на самое дно жизни.
Но даже зная об этой страсти горбатого отца, молодой Фарук был потрясен тем, с какой истерической восторженностью папаша смотрел фильм, оказавшийся самой заурядной голливудской стряпней, несмотря на хороший состав актеров, во всем согласных с режиссером. Молодого Даруваллу ужаснуло раболепие старшего Даруваллы даже перед актерами массовки.
Ловджи Дарувалла боготворил всех американских киношников и блеск послевоенного Голливуда усиливался оттого, что он находился так далеко от Бомбея. А ведь эти придурки, вторгшиеся в штат Махараштра для съемок фильма, имели репутацию подмоченную и по меркам Голливуда, где, как известно, позор быстро забывается. Разумеется, старшему Дарувалле было не до негативных моментов их жизненного пути.
Как и многие другие врачи во всем мире, Ловджи думал, что из него получился бы великий писатель, если бы не медицина. Он тешил себя несбыточной надеждой, что после ухода на пенсию для него начнется другая жизнь, появится время и он легко напишет большой роман. А уж сценарий тем более. Правдой здесь было только то, что на киносценарий ушло бы меньше усилий, чем на роман. Однако силу творческого воображения старый Ловджи тратил не только на хирургию и врачебное предвидение.
К сожалению, следует отметить, что способность исцелять зачастую сопровождается обыкновенным высокомерием. Несмотря на профессиональную известность в Бомбее и за рубежом, доктор Ловджи Дарувалла втайне пописывал, отдавая дань творческому процессу. Летом 1949 года он получил то, к чему стремился, его принципиальный сын стал этому свидетелем.
Довольно часто, когда человек с воображением и сильным характером попадает в среду беспринципных трусов и посредственностей, то в общении с ними он прибегает к посреднику, убогому негодяю, хорошо выполняющему' маленькие, но полезные для всех поручения. В нашем случае в этой роли выступала одна леди из района Малабар-Хилл, столь же богатая, сколь и некрасивая. Своих детей у нее не было, но она по-матерински относилась к двум недостойным племянникам, сыновьям разорившегося брата. Эту пожилую девушку в последний момент перед венчанием дважды бросал один и тот же претендент в женихи, отчего Ловджи Дарувалла в частных беседах называл женщину «мисс Хэвишем из Бомбея номер два».
На самом деле ее звали Промила Рай и до того, как она выполнила гнусную роль, представив Ловджи Даруваллу подонкам кинобизнеса, их знакомство было чисто поверхностным. Лишь однажды она обратилась к доктору за консультацией относительно младшего гнусного племянника, у которого волосы не росли там, где они растут у всех людей. Вначале доктор отказывался от консультации, прикрываясь тем, что он специалист-ортопед, однако потом все же согласился осмотреть Рахула Рая, которому в то время было лет восемь-десять. Ничего необъяснимого и тревожного в отсутствии волос на теле мальчика он не нашел, учитывая то, что у Рахула имелись густые брови и на голове красовалась мощная шевелюра. Однако мисс Промилу Рай не устроило такое заключение.
— В конце концов, ты всего лишь доктор по суставам, — упрекнула она Ловджи, который от таких слов почувствовал сильнейшее раздражение.
Когда Рахулу Раю исполнилось 13 лет, отсутствие волос на его оливковой коже стало более заметно. Фаруку в его 19 лет был крайне неприятен этот мальчишка с повышенной сексуальной активностью. Вероятно, на него оказывал влияние старший брат Субдох Рай, который танцевал на сцене и играл второстепенные роли в молодом национальном индийском кинематографе. Старший брат был известен своей гомосексуальной активностью гораздо больше, чем талантом и достижениями на сцене.
Можно представить состояние Фарука, когда, вернувшись из Вены, он обнаружил, что отец поддерживает теснейшие контакты с Промилой Рай, ее сексуально подозрительными племянниками и с голливудскими хамами, которые вертели слабохарактерным, жаждущим литературной славы отцом.
Промила Рай хотела, чтобы одному ее племяннику, Субдоху, дали роль в фильме, а не имевшего волос на лобке Рахула пристроили как мальчика на побегушках в эту «лабораторию творческого процесса». Не проявившаяся явно принадлежность к мужскому полу младшего племянника нравилась мужикам из Калифорнии и он вскоре сделался их любимчиком. Еще бы! И переводчик, и готовый к услугам мальчик на побегушках.
Что же эти типы из Голливуда хотели от Промилы Рай, пристроив к делу двух ее племянников? Доступа в спортивный клуб Дакуорт, известной своей репутацией даже у этих убогих людей. Кроме того, хотели заполучить доктора, который лечил бы все их болезни, а точнее, страх заболеть всевозможными болезнями Индии, поскольку вначале они вообще ни на что не жаловались.
Возвратившись домой, молодой Фарук оказался шокирован неожиданной деградацией отца. Мать разделяла его страх, видя, в какую ужасную компанию попал Ловджи, как Промила Рай бессовестно манипулирует ее мужем в собственных интересах. Этот американский мусор кинобизнеса получил-таки неограниченный доступ в клуб Дакуорт, и Ловджи Дарувалла, занимавший должность председателя уставного комитета, нарушил священное правило членов клуба — их — гости имели право прийти и находиться там только в сопровождении пригласившего их человека. Однако старый Дарувалла, зачарованный своими новыми друзьями, разработал для них специальные привилегии. К примеру, сценарист, который не имел права появляться в составе труппы на съемочной площадке, но от которого Ловджи хотел научиться секретам профессии, превратился в постоянного посетителя клуба Дакуорт. Из-за него чета супругов стала часто ссориться, что не скрылось от глаз членов клуба.
Дело в том, что мать Фарука — Мехер — на публике всегда флиртовала со своим мужем. В клубе у нее была репутация преданной супруги, поскольку не имелось ничего противоестественного в ее увлечении собственным мужем. Но вдруг Мехер прекратила флиртовать с мужем, стала враждовать с Ловджи. К стыду молодого Фарука, весь клуб встал на уши, обсуждая явную напряженность в явно пошатнувшихся семейных отношениях супругов Дарувалла.
Свой летний отпуск Фарук намеревался использовать на то, чтобы подготовить родителей к женитьбе братьев на сказочных сестрах Зилк — Джамшед называл их «девочками из Венского леса». Осознав, что родителям не до обсуждения романтических историй, он решил, что в итоге они смирятся с перспективой женитьбы сыновей на католичках из города Вены.
Джамшед всегда успешно манипулировал младшим братом, поэтому он избрал его на роль глашатая этой сомнительной вести, учитывая тот факт, что отец не станет вступать с ним в интеллектуальную борьбу. Фарук с детства был любимчиком семьи, ему всегда все позволяли, вдобавок его решение последовать по стопам отца в выборе профессии необычайно льстило самолюбию старого Ловджи, в то время как интерес старшего брата к психиатрии, по мнению ортопеда, науке неточной, привел к образованию трещины между ним и Джамшедом. Так что Джамшед рассчитал все правильно.
Не учел он только появившихся разногласий в отношениях родителей. Фарук их увидел и понял, насколько неблагоприятно будет сообщение о Джозефине и Джулии Зилк. Похвальные слова об их красоте и добродетелях должны подождать, как и красочная история об их храброй овдовевшей матери, которая приложила колоссальные усилия, чтобы дать образование дочерям. Вниманием родителей Фарука целиком завладел этот американский фильм. Младшему сыну никак не удавалось вовлечь отца в интеллектуальный спор. Когда он признавался Ловджи, что они с братом восхищаются Фрейдом и его системой, то старого доктора тревожило только то, что Джамшеду все меньше хочется заниматься «точной наукой» — ортопедической хирургией. Не помогало и пространное цитирование из работы Фрейда «Общие замечания об истерических припадках». Никакого научного спора не получилось. Старый Ловджи просто взбесился от утверждения Фрейда, что «истерический припадок эквивалентен совокуплению». Отец Фарука начисто отверг его идею, будто симптомы истерии аналогичны проявлениям сексуального удовлетворения.
По его мнению, спорить было просто не о чем. Какую чушь несет его сын, когда приводит пример пациентки Фрейда, которая «мужской рукой» пытается сорвать с себя платье, а «женской рукой» в отчаянии прижимает это платье к телу?
— Неужели этому обучают вас в Европе? Настоящее сумасшествие искать какую-то логику в том, что думает женщина, когда снимает с себя одежду! — в гневе кричал отец.
Старший Дарувалла не хотел слушать ни слова из того, что говорил Фрейд. Фарук воспринимал это как еще одно свидетельство интеллектуальной косности и старорежимности отца-тирана. Для того, чтобы дискредитировать основателя психоанализа, он обратился к авторитету выдающегося клинициста и талантливого автора коротких рассказов — канадского врача Вильяма Ослера, которого Фарук тоже очень уважал. Старит; перефразировал афоризм Ослера, что учиться медицине без учебников все равно, что выходить в открытое море без карты. Фарук было заспорил, ссылаясь на то, что сэр Ослер не советовал изучать медицину без изучения пациентов, иначе вообще не стоит выходить в море, Фрейд, по крайней мере, сам изучал пациентов, но даже этот довод не поколебал мнения Ловджи.
И тут Фарук почувствовал отвращение к отцу Он покинул дом семнадцатилетним юнцом, но в девятнадцать лет уже повидал мир и многое прочел Стоик показался ему обыкновенным шутом, поскольку вовсе не являл собой образец гениальности и благородства. Однажды в подходящий момент сын дал почитать старому доктору роман Грэхема Грина «Сила и слава». Он нашел книгу слишком модернистской. Поскольку в романе затрагивались вопросы религии, то для Ловджи это было равносильно тому, как если бы размахивали красной тряпкой перед глазами быка.
Фарук представил роман как сильнейший удар по римско-католической церкви, добавив, что французский епископат осудил книгу. Папаша клюнул на эту удочку, по каким-то непонятным причинам он не любил французов и вообще полагал, что все религии мира «ужасные монстры».
Глупо было надеяться, что какой-то роман когда-то направит старомодного старика на дорогу новейших европейских теорий, переделает его мышление. Таким же наивным было предположение Фарука, что роман облегчит ему разговор с отцом о католичках сестрах Зилк, не согласных с мнением французских епископов об ужасном характере книги. Дальнейший ход разговора, как его задумал молодой Дарувалла, мог бы привести к объяснению того, кем стали для сыновей Ловджи эти либерально мыслящие сестры.
Однако все пошло не так. Старшему Дарувалле роман совсем не понравился. Он осудил его за моральную противоречивость, а также за «огромное смешение добра и зла». Старый доктор отметил, что убивший священника лейтенант показан в романе честным человеком с высокими идеалами, священник нарисован полным негодяем, развратником, пьяницей и человеком, которому безразлична судьба его незаконнорожденной дочери.
— Разумеется, такого человека нужно убить, однако вовсе не из-за того, что он священник! — негодовал старший Дарувалла.
Фарука озадачила такая идиотская реакция на роман, который он перечитал уже много раз, и он еще больше рассердил отца, сказав, что его суждение недалеко ушло от нападок католической церкви на эту книгу.
Так начиналось лето и сезон дождей в 1949 году.
Здесь мы вынуждены ввести в повествование киношников-придурков, голливудских негодяев, этих «бессовестных трусов и посредственностей» и всю мутную пену из помоев кинобизнеса. К счастью, они лишь второстепенные персонажи романа, но настолько неприятные, что разговор о них откладывался так долго, насколько это оказалось возможно. Кроме того, прошлое и так уже вторглось в наш рассказ.
Пока Фарук Дарувалла сидел в Дамском саду клуба Дакуорт, прошлое навалилось на него с такой ужасающей силой, что он забыл даже о бокале пива, которое стало теплым и противным. Такое длительное пребывание в прошлом не было для него редкостью.
Фарук думал, что следует встать из-за стола и позвонить жене. Надо сообщить ей о бедном мистере Лале и об угрозе их любимому Дхару: ЧЛЕНЫ КЛУБА УМРУТ, ЕСЛИ ДХАР ОСТАНЕТСЯ ТАМ. Ее следует предупредить, что Инспектор Дхар придет к ним на ужин. Кроме того, он струсил и так и не осмелился довести до Дхара неприятное известие. Дарувалла понимал, что в любое время можно ожидать приезда брата-близнеца в Бомбей. Думая обо всем этом, он оставался сидеть на месте, не имея сил ни встать из-за стола, ни допить пиво. Такое впечатление, что ему тоже досталось клюшкой по голове. Клюшкой для игры в гольф. Совсем как бедному мистеру Лалу.
Все это время Сетна не спускал глаз с доктора, переживая за него, видя, что впервые Дарувалла не может выпить кружку пива. Младшие официанты, перешептываясь, меняли скатерти на столах в Дамском саду. Вместо багряных скатертей, положенных для ленча, они стелили обеденные скатерти шафранного цвета. Пожилой Сетна не позволит младшим официантам потревожить доктора Даруваллу, пусть он и не походит на своего отца. Мистер Сетна признает это, но его лояльность распространяется на всех членов этой семьи. Он лоялен не только к детям старого Ловджи, но даже к этому загадочному пареньку со светлой кожей. Своими ушами Сетна не раз слышал, как старый Дарувалла называл его «мой внучок».
Лояльность пожилого Сетны к их семье настолько велика, что он не переносит сплетен на кухне, где пожилой повар клянется, что «внучок» не кто иной, как светлокожий актер, дефилирующий милю них как Инспектор Дхар. Хотя в глубине души Сетна и верил этому, однако он яростно убеждал работников кухни, что они ошибаются. Старшему официанту достаточно было клятвенного заверения доктора Фарука Даруваллы в том, что Дхар не его племянник, а также не его сын.
— Мы видели какого-то другого парня вместе со старым Ловджи, — проникновенно объявил Сетна работникам кухни, официантам и младшим официантам.
Теперь с десяток младших официантов бесшумно устремились в Дамский сад, повинуясь сигналам руки мистера Сетны и приказам его пронзительных глаз. На столе перед доктором стояло несколько тарелок, пепельница, ваза с цветами и недопитый бокал теплого пива. Каждый из мальчиков знал свою задачу. Один берет пепельницу, другой убирает скатерть в ту же секунду, как мистер Сетна поднимает со стола кружку пива. Три официанта покрывают стол шафрановой скатертью, ставят на него вазу с цветами и чистую пепельницу. Вначале Фарук даже не заметил, что пожилой официант поставил ему холодное пиво «Кинг-фишер» вместо недопитого бокала.
Официанты отошли, и доктор с удивлением заметил, что сумерки в Дамском саду смягчили красный и белый цвет бугенвиллей, а стенки его бокала с пивом запотели. Бокал оказался холодным и мокрым и словно сам тянулся к руке. Пиво было прохладным и терпким, поэтому Фарук один за другим сделал несколько глотков. Но и выпив пиво, он продолжал сидеть за столом, будто ждал чего-то, хотя на самом деле ждала его дома жена.
Какое-то время бокал его оставался пустым, но потом доктор снова наполнил его пивом из бутылки емкостью 0, 7 литра, которая, как он уже знает, слишком велика для одною карлика. Лицо его стало печальным, словно пиво оказалось горьким на вкус.
Пожилой мистер Сетна понимает, что означает печаль на лице доктора: это воспоминания, неприятные воспоминания, он снова попал к ним в плен. Сетна догадывается, о чем они. Судя по горькой складке на губах, в памяти Даруваллы снова возникли люди из мира кинобизнеса. Они снова вернулись.
5. ПОДОНКИ
Гордон Хэтэвей, режиссер фильма, погибнет потом на автостраде Санта-Моника, но летом 1949 года, после выхода фильма о частном детективе, популярность его стремительно падала. Как это часто бывает, неудача вызвала у него тщеславное желание сделать «качественную» ленту, как говорят киношники. Но мечта остается мечтой. Преодолевая превратности судьбы, режиссер сможет отснять другой фильм, но эта лента так и не выйдет на экран.
Обжегшись на недосягаемом «качестве», Хэтэвей с ненавистью возвратился к фильмам о частных детективах, которые имели средний успех. В 1960 году он перейдет работать на телевидение, и тут его карьере придет внезапный конец.
Этот человек запомнился тем, что любого актера или актрису он называл только по имени, даже если видел их впервые. Вообще-то такое обращение к людям не редкость для киношников, однако Гордон, прощаясь с собеседником, целовал каждого мужчину или женщину в обе щеки, не делая исключения для новых знакомых.
Режиссер был женат четыре раза. Как хороший козел-производитель, он наплодил много детей, которые будут проклинать его до достижения совершеннолетия. В каждой семье дети вполне закономерно считали Гордона негодяем, а каждая из бывших жен представлялась святой женщиной, которая отдавала все, чтобы сохранить семью.
От него рождались только дочери, Хэтэвей говорил, что это проклятье его жизни. Сыновья бы приняли его сторону в конфликте. По крайней мере, ему казалось, что «хотя бы один из четырех подонков поддержал папочку».
Одевался режиссер всегда броско и непривычно, особенно по мере того, как он старел и все больше привыкал к необходимости искать со всеми компромисс. Словно одежда оставалась той единственной областью, где он был творцом. Иногда он носил женские кофточки с вырезом до талии и свои длинные волосы завязывал в виде конского хвоста, что стало его фирменным знаком. Этот экстравагантный стиль он утверждал в повседневной жизни. Ни в один из его многочисленных кино — и телефильмов он не попал.
При любом удобном случае Гордон поносил продюсеров картины, называя их «пиджаками». Он говорил, что мысли этих людей подобны «долбаному костюму-тройке», что «они душили все талантливое в Голливуде». Такое обвинение звучало довольно странно в устах Хэтэвея, который сделал сравнительно успешную карьеру и немало времени провел в тесном общении с этими самыми «пиджаками». На самом деле продюсеры любили его, не придавая особого значения ни одной из этих малозапоминающихся подробностей.
Но одна черта его характера по-настоящему проявилась в Бомбее — он панически боялся индийской пиши, трепетал от одной мысли, что она может повредить его желудку. По этой причине режиссер ел только фрукты, которые ему подавали в номер. Их он собственноручно перемывал в своей раковине. Обслуживающий персонал отеля «Тадж Махал» не удивляло подобное поведение иностранцев. Зато следствием особой «диеты» для Гордона были сильные запоры и геморроидальные кровотечения.
К тому же теплый и влажный климат Бомбея усилил хроническую предрасположенность режиссера к грибковым заболеваниям. Хэтэвей помещал шарики из ваты между пальцами ног, однако непобедимый грибок все же нашел уязвимое место и поразил его уши. Старый Ловджи про себя съехидничал, что режиссер мог бы выращивать грибы на продажу. Уши у него чесались так, что это сводило его с ума. Оттого, что Хэтэвей капал в уши фунгицидные капли и вставлял ватные тампоны, он настолько оглох, что его общение с людьми походило на комедийный фильм, где все друг друга не понимают.
Фунгицидные капли готовились из фиолетовой горчавки, поэтому воротник и плечи рубашек Гордона покрывали яркие пятна, поскольку ватные тампоны частенько вываливались из ушей или сам Хэтэвей вынимал их, отчаявшись, что ничего не слышит, так что он в полном смысле слова оставлял свой след на земле, где бы ни появлялся, след был ярко-желтый. Иногда жидкость попадала ему на лицо, придавая вид раскрашенного дикаря или представителя какого-то религиозного культа. Из-за того, что Гордон постоянно теребил уши, кончики пальцев у него также были ярко-фиолетовыми.
Несмотря на все это, старый Ловджи оказался под большим впечатлением от его артистического темперамента. Хэтэвей являлся единственным режиссером из Голливуда, других он никогда не видел. Старший Дарувалла сказал жене, а та передала Фаруку: Ловджи очень понравилось, что ни грибковое заболевание, ни геморроидальное кровотечение Хэтэвей не связывал ни с вынужденной диетой, ни с бомбейским климатом. В своих болезнях Гордон обвинял «долбаный стресс» от постоянных компромиссов и от общения с постановщиком фильма, этим «пиджаком», который случайно оказался женатым на славолюбивой сестре Хэтэвея. Сам Гордон в сердцах называл сестру: «эта п…а-страдалица».
Хэтэвею, который так и не добился оригинальности в своих киноначинаниях, приписывали авторство одной оригинальной вульгарной фразы. Он будто говорит о себе: «Е…сь быстрее своего времени». Видимо, если понимать эту грубость в прямом смысле, так на самом деле и было.
Мехер и Фарук с отчаянием слушали, как Ловджи обосновывал «величие» Гордона Хэтэвея, ссылаясь на его артистический темперамент. Непонятно было, поддавался ли Гордон нажиму «мещанского постановщика фильма», чтобы порадовать этого «пиджака». Вполне возможно, что принуждение исходило от «п…ды-страдалицы» — сестры режиссера. Говоря словами Хэтэвея, никогда нельзя определить, кто кого держит за яйца или кто кого дергает за проволоку.
Ловджи оказался новичком в этом творческом процессе, его шокировали такие словечки. Старому Дарувалле хотелось бы поучиться тому, как Хэтэвей продирается сквозь безумный хаос при съемках картины. Даже новичку было ясно, что фильм снимается с бешеной скоростью, и Ловджи ощутил атмосферу напряженности — ведь каждый вечер в обеденном зале клуба Дакуорт сценарий подвергался очередному изменению.
— Я доверяю своему долбаному инстинкту при съемках фильма, парень. В этом весь долбаный ключ, — доверительно пояснял Хэтэвей Дарувалле, а старик на этом основании честно старался постигнуть секреты его ремесла, поскольку, выйдя на пенсию, хотел стать сценаристом.
Фарук и его бедная мать испытывали жгучий стыд, наблюдая, как за обедом Ловджи записывал каждое слово Гордона Хэтэвея. Они тоже были свидетелями ежевечерних катастрофических изменений сюжета, после которых о «качественном» фильме нечего были и мечтать. Сценарист Дэнни Миллс переживал по-своему: его счет за выпивку в баре клуба Дакуорт угрожал превысить все денежные запасы семьи Дарувалла. Он грозил даже увесистому кошельку Промилы Рай.
Сценарист написал вначале историю о семейной чете, которая приехала в Индию, исполнив давнюю мечту. Но именно в этой экзотической стране они узнали о смертельной болезни жены. Дэнни бесхитростно назвал картину «Однажды мы поедем в Индию», а Хэтэвей в конце фразы добавил слово «дорогая». Маленькое изменение имело большие последствия — начались серьезные переработки сценария, автор все глубже стал погружаться в алкогольный туман.
Поделиться книгой: