– Дигори! Вернись! Немедленно иди сюда, кому говорю! Куда ты лезешь?..
Когда люди подошли к зверям, те замолкли и на них уставились.
– Это еще кто такие? – спросил бобр.
– Простите… – едва слышно начал Дигори, но кролик перебил его:
– Наверное, салатные листья.
– Нет! – поспешила сказать Полли. – Нас нельзя есть, мы невкусные.
– Смотри-ка! – сказал крот. – Говорить умеют. Салат
– Может, они вторая шутка? – предположила галка. Пантера перестала умываться и сказала:
– Ну, первая была лучше. Кто как, а я ничего смешного не вижу! – и, зевнув, принялась умываться опять.
– Пожалуйста, пропустите нас! – взмолился Дигори. – Я очень спешу. Мне нужен лев.
Тем временем Фрэнк пытался привлечь внимание Землянички и наконец преуспел.
– Лошадка! – сказал он. – Ты-то меня знаешь, объясни им.
– О чем это оно? – спросили ее звери.
– Знаю… – нерешительно произнесла лошадь. – Я мало что знаю. Наверное, все мы еще очень мало знаем. Но где-то я что-то такое видела… Где-то я вроде бы жила… или видела сон, прежде чем Аслан разбудил нас. В этом сне вроде бы жили вы трое…
– Ты что? – сказал кэбмен. – Меня не признала? А кто тебя чистил? Кто кормил, когда ты устанешь, а? Кто попону надевал, когда холодно? Ну, не ждал я от тебя!
– Минутку, минутку… – проговорила лошадь. – Дайте подумать. Да, ты привязывал ко мне сзади какой-то тяжелый ящик и гнал меня куда-то, и я бежала, а ящик очень грохотал…
– Зарабатывали мы с тобой, – сказал кэбмен. – Жить-то надо, и тебе, и мне. Без работы да без кнута ни стойла бы не было, ни корма, ни сена, ни овса. Любила ты овес, если я мог его купить, тут ничего не скажешь.
– Овес? – сказала лошадь, прядая ушами. – Да, что-то такое помню. И еще… Ты сидел сзади на ящике, а я тащила и тебя, и ящик. Бегала-то я.
– Ну, летом, ладно, – сказал Фрэнк. – Ты тянешь, я себе сижу. А зимой? Когда ноги как ледышки? Ты бегаешь, тебе что, а я? И нос замерзнет, и щеки, и рукой не шевельнуть, вожжи не удержишь.
– Там было плохо, – сказала лошадь. – Камни, трава не растет.
– То-то и оно! – обрадовался Фрэнк. – Плохо там было, одно слово – город. Мостовые. Не люблю я их. Мы с тобой из деревни. Я там, у себя, в хоре пел. А пришлось, жить-то надо.
– Пожалуйста! – взмолился Дигори. – Пустите нас! Лев уходит, а мне очень нужно с ним поговорить.
– Понимаешь, лошадка, – сказал Фрэнк, – молодой человек хочет со львом поговорить, с вашим этим Асланом. Может, довезешь его? Будь так добра! А то вон куда ваш лев ушел. Мы уж с барышней дойдем.
– Довезти? – переспросила лошадь. – Ах, помню, помню! Ко мне садились на спину… Когда-то давно один из ваших, коротенький, часто это делал. Он мне всегда давал такие твердые белые кубики… Очень вкусные… лучше травы.
– А, сахар, – сказал Фрэнк.
– Пожалуйста! – снова взмолился Дигори. – Очень тебя прошу!
– Довезу, о чем говорить! – отвечала лошадь. – Только по одному. Садись.
– Молодец! – сказал Фрэнк и подсадил Дигори, и тот уселся удобно, он ведь и прежде ездил на пони без седла.
– Иди, Земляничка, пожалуйста! – сказал он.
– А у тебя нет сладкой белой штуки? – спросила лошадь.
– Сахару? – огорчился Дигори. – Нет, не захватил.
– Ну, ничего, – сказала Земляничка, и они двинулись в путь.
Только тогда животные заметили еще одно странное существо, тихо стоявшее в кустах, надеясь, что его не увидят.
– Это кто такой? – спросил бульдог.
– Пойдем посмотрим! – крикнули другие; и пока Земляничка бежала рысцой, а Полли и Фрэнк поспешали за нею, решив не дожидаться ее возвращения, звери и птицы кинулись к кустам, лая, воя, рыча на все лады, с радостным любопытством.
Надо заметить, что дядя Эндрью воспринимал по-своему все, что мы сейчас описали – совсем не так, как Фрэнк и дети. То, что ты видишь и слышишь, в некоторой степени зависит от того, где ты находишься – и от того, каков ты сам.
Когда появились звери, дядя чуть ли не юркнул в лес. Конечно, он за ними следил, и очень зорко, но занимало его не то, что они делают, а то, что они могут сделать ему.
Как и колдунья, он был на удивление практичным. Он замечал лишь то, что его касалось; и просто не увидел, как лев отобрал и наделил речью по одной паре своих созданий. Он видел (или думал, что видит) множество диких зверей, бродящих вокруг. И удивлялся, почему это они не убегают от льва.
Когда великий миг настал и звери заговорили, он ничего не понял, и вот почему: в самом начале, когда лев запел, дядя смутно понял, что это – песня, но она ему совсем не понравилась, ибо внушала мысли и чувства, которые он всегда отгонял. Потом, когда взошло солнце, и он увидел, что поет лев («просто лев», – подумал он), он стал изо всех сил убеждать себя, что это вообще не песня, львы не поют, они рычат, скажем, в зоологическом саду, там, в его мире. «Конечно, петь он не мог, – думал дядя. – Мне померещилось. Совсем нервы никуда… Разве кто-нибудь слышал, чтобы львы пели?» И чем дольше, чем прекрасней пел дивный лев, тем упорней убеждал себя дядя Эндрью. Когда пытаешься стать глупей, чем ты есть, это нередко удается, и дядя Эндрью вскоре слышал рев, больше ничего. Он больше и не смог бы ничего услышать. Когда лев возгласил: «Нарния, встань!», – слов он не разобрал, а когда ответили звери, он услышал только кваканье, лай, что угодно; когда же они засмеялись – сами себе представьте. Это было для дяди хуже всего. Такого жуткого, кровожадного рева голодных и злых тварей он в жизни своей не слышал. И тут, в довершение ужаса, он увидел, что трое людей пошли к этим зверюгам.
«Какая глупость! – думал он. – Звери съедят их, а заодно и кольца, как же я вернусь? Эгоист этот Дигори, да и другие хороши… Не дорожат жизнью – их забота, но вспомнили бы обо мне! Ах, что там, кто обо мне вспомнит!»
Тут он увидел, что звери идут к нему, и побежал во всю прыть. Должно быть, климат и впрямь омолодил его, ибо он не мчался так со школьных лет. На фалды, взлетавшие сзади, приятно было смотреть, но какой от них толк? Из животных, бежавших за ним, многие бегали быстро, сейчас – впервые, и они были очень рады новому развлечению. «Эй, лови! – кричали они. – Это лазло! Да, да! Ура! Хватай! Заходи спереди!»
Через минуту-другую одни забежали спереди и перегородили ему путь, другие были сзади, и, поневоле остановившись, дядя озирался в ужасе. Куда ни взглянешь – звери. Над самой головой – огромные лосиные рога и слоновый хобот. Важные медведи и кабаны глядели на него, и приветливые леопарды, и насмешливые пантеры (это ему казалось), а главное – все разинули пасти. На самом деле они переводили дух, но он думал, что они хотят сожрать его.
Дядя Эндрью стоял, дрожал. Животных он никогда не любил, скорей боялся, а опыты совсем ожесточили его сердце. Сейчас он испытывал самую пылкую ненависть.
– Прости, – деловито сказал бульдог, – ты кто: камень, дерево или зверь?
Но дядя Эндрью услышал: «Рр-р-ррр!..»
Глава 11.
Вы скажете, животные были очень глупы, не признав в дяде Эндрью такого же существа, как Фрэнк и дети. Но вспомните, они ничего не знали об одежде. Им казалось, что платьице Полли, курточка Дигори, котелок Фрэнка – то же самое, что перья или мех. Они бы и этих троих не признали одинаковыми, если бы те с ними не заговорили, и если бы им не сказала об этом Земляничка. Дядя был выше детей и худее кэбмена. Носил он все черное, кроме манишки (не слишком белой теперь), а седое гнездо волос особенно отличало его от прочих людей. Как тут не растеряться? К довершению всего, он не говорил.
Правда, говорить он пытался. Когда бульдог спросил его, кто он, дядя, ничего не разобрав, льстиво пролепетал: «Собачка, собачечка…», но звери его не поняли, как и он их. Оно и лучше, ибо какая собака, тем более – говорящая, стерпит такие слова? Все равно что называть, скажем, вас: «Мальчик, мальчишечка».
Тогда дяде Эндрью стало дурно.
– Ну, вот, – сказал кабан, – это дерево. Так я и думал. (Не забывайте, при них никогда никто не падал в обморок и вообще не падал).
Бульдог обнюхал дядю, поднял голову и сказал:
– Это зверь. Точно, зверь. Вроде тех троих.
– Навряд ли, – сказал один из медведей. – Звери так не падают. Мы вот не падаем! Мы стоим. – Он встал на задние лапы, сделал шаг назад и повалился на спину.
– Третья шутка, третья шутка! – закричала галка в полном восторге.
– Нет, это дерево, – сказал другой медведь, – на нем пчелиное гнездо.
– Мне кажется, – заметил барсук, – он пытался заговорить.
– Это ветер шумел, – вставил кабан.
– Неужели ты думаешь, – сказала галка барсуку, – что это говорящее животное? Он же не говорил
– Решительно возражаю! – сказал бульдог.
– Она права, – сказал тапир.
– Знаете, – вмешался осел, – наверное, это не говорящее животное, но думает, что оно говорящее.
– Нельзя ли его поставить прямо? – спросила слониха и обвила дядю хоботом, чтобы приподнять. К несчастью, она не разобрала, где у него низ, где верх, и поставила на голову, так что из карманов его посыпались два полусоверена, три кроны и один шестипенсовик. Но дядя Эндрью снова свалился.
– Ну, вот! – закричали другие звери. – Какое это животное, если оно не живое?
– А вы понюхайте! – не сдался бульдог.
– Нюхать мало… – сказала слониха.
– Чему же верить, если не чутью? – удивился бульдог.
– Мозгам, наверное, – застенчиво отвечала она.
– Решительно возражаю! – заявил бульдог.
– Во всяком случае, – продолжала слониха, – что-то с ним делать надо. Наверное, это лазло, и мы должны показать его Аслану. Как по-вашему, животное он или дерево?
– Дерево, дерево! – закричали многие.
– Что ж, – сказала слониха, – значит посадим его в землю. Выкопаем ямку…
Кроты быстро выкопали ее, и звери стали спорить, каким концом совать туда дядю. Еще спасибо, что его не сунули вниз головой. Одни говорили, что ноги – это ветки, а серая масса – корни, переплетенные в клубок. Другие утверждали, что корни – это два отростка, они и грязнее, и длиннее. В общем, сунули вниз ногами. Когда землю утрамбовали, она доходила ему до бедер.
– Какой-то он чахлый, – сказал осел.
– Надо бы его полить, – сказала слониха. – Не обессудьте, но мой нос очень бы…
– Решительно возражаю! – вставил бульдог. Однако умная слониха спокойно пошла к реке, набрала воды в хобот, вернулась, стала поливать дядю, и поливала, и поливала, пока вода не потекла потоком с фалд, словно он купался одетым. Наконец он пришел в себя. На том мы его пока и оставим. Пусть поразмыслит о своих злодеяниях (если хватит разума), а мы займемся более важными вещами.
Земляничка тем временем приблизилась рысью к Совету зверей. Дигори не посмел бы прервать их беседу, но ему и не надо было; Аслан сразу дал знак, звери расступились. Спрыгнув на землю, Дигори встал лицом к лицу со львом. Тот был больше и ярче, красивей и страшнее, чем ему прежде казалось, и Дигори не решался взглянуть ему в глаза.
– Простите, мистер Лев… мистер Аслан… сэр, – проговорил Дигори. – Не дадите ли… то есть, нельзя мне… волшебный плод для мамы?.. Она больна.
Он надеялся, что лев скажет: «Можно». Он боялся, что лев скажет: «Нельзя». Но тот сказал совсем иное:
– Вот он. Вот мальчик, который это сделал, – и поглядел не на него, а на своих советников.
«Что же я сделал?» – подумал Дигори.
– Сын Адама, – сказал лев, – расскажи добрым зверям, почему в моей стране оказалась злая колдунья.
Дигори хотелось ответить иначе, мыслей десять мелькнули в его мозгу, но он тихо сказал:
– Я привел ее, Аслан.
– Зачем?
– Я хотел убрать ее из моего мира.
– Как она очутилась в твоем мире?
– Из-за волшебства.
Лев молчал, а Дигори знал, что сказал не все.
– Это мой дядя виноват, – продолжал он. – Он загнал нас хитростью в другой мир, дал волшебные кольца… мне пришлось туда отправиться, потому что Полли он послал первую… а в таком месте, называется Чарн, мы встретили ведьму…
– Встретили? – переспросил Аслан, и голос его немного походил на рычание.
– Она проснулась, – сказал Дигори, побледнел, и сказал иначе: – Я ее разбудил. Я хотел узнать, что будет, если позвонишь в колокол. Полли не хотела, она не виновата… я с ней даже подрался. Я знаю, что нельзя было. Наверное, меня немножко заколдовала надпись…
– Ты так думаешь? – тихо спросил лев.
– Нет, – сказал Дигори. – Не думаю. Я и тогда притворялся.
Лев долго молчал, а Дигори повторял про себя: «Ничего у меня теперь не выйдет. Ничего я для мамы не получу». Когда лев заговорил снова, обращался он к зверям.
Поделиться книгой: