«Он ведь не из тех, кто часто ходит к обедне и перебирает четки?» – сказал он. Но Спаситель не желал отказаться от своего мнения.

«Святой Петр, Святой Петр! – сказал Он торжественно. – Помни, вскоре этот рыцарь сделается благочестивее Готфрида! Откуда исходят кротость и благочестие, как не от Моего Гроба? Ты увидишь, Раньеро ди Раньери будет помогать вдовам и несчастным пленным. Ты увидишь, он будет заботиться о больных и скорбящих, как теперь он заботится о пламени священной свечи».

Тут раздался неудержимый смех. Всем, знавшим нрав Раньеро и его образ жизни, это показалось очень смешным. Но сам он нашел и шутку и смех нестерпимыми. Он вскочил, желая проучить шута. При этом он так сильно толкнул стол, состоявший просто из двери, положенной на столбы, что он зашатался и свеча опрокинулась. И тут обнаружилось, как Раньеро. дорожит тем, чтобы сохранить свечу горящей. Он успел подавить злобу, ухитрился подхватить свечу и дал. пламени разгореться, раньше чем броситься на шута. Когда же он покончил со свечой, шут уже убежал из палатки, и Раньеро понял, что не стоит его преследовать во мраке ночи.

«Я проучу его в другой раз», – подумал он и сел на свое место.

Гости уже насмеялись вдоволь, и один из них обратился к Раньеро, желая продолжить шутку.

– Верно, все-таки, одно, Раньеро, – сказал он, – что на этот раз тебе не удастся послать Мадонне самое дорогое из приобретенного в бою.

Раньеро поинтересовался, почему тот полагает, что на этот раз он не последует своему обыкновению.

– По той единственной причине, – отвечал рыцарь, – что самая драгоценная твоя добыча – это пламя свечи, которую ты в виду всего войска зажег в храме при Гробе Господнем. А его ты, конечно, не в состоянии отправить во Флоренцию.

Собравшиеся опять захохотали, но Раньеро находился в таком настроении, что мог взяться за самое смелое предприятие, лишь бы заставить их прекратить смеяться. Он позвал вдруг старого оруженосца и сказал ему:

– Приготовься, Джиованни, к долгому путешествию, завтра ты поедешь во Флоренцию с этой святой свечой.

Оруженосец прямо отказался выполнить это приказание.

– Этого я не могу взять на себя, – сказал он. – Как можно доехать до Флоренции с горящей свечой? Она погаснет раньше, чем я выеду из лагеря.

Раньеро опросил по очереди всех своих людей. От всех он получил тот же ответ. Они, видимо, даже не считали это приказание серьезным.

Разумеется, гости веселились все громче по мере того, как обнаруживалось, что ни один из людей Раньеро не берется исполнить его приказ.

Рыцарь горячился все больше. Наконец, он потерял терпение и воскликнул:

– Эта свеча будет отвезена во Флоренцию! И так как никто не хочет с ней ехать, то я поеду сам!

– Подумай, прежде чем давать такое обещание! – сказал один из гостей. – Ты потеряешь княжество!

– Клянусь вам, что довезу эту свечу горящей до Флоренции! – воскликнул Раньеро. – Я сделаю то, за что никто другой не берется!

Старый оруженосец попробовал оправдаться:

– Господин, для тебя это совсем другое дело. Ты можешь взять с собой большую свиту, меня же ты хотел послать одного.

Но Раньеро был вне себя и не взвешивал своих слов.

– Я тоже поеду один, – сказал он.

Этим Раньеро достиг цели. Все в палатке перестали смеяться. Гости сидели перепуганные и смотрели на него во все глаза.

– Что же вы не смеетесь? – спросил Раньеро. – Это предприятие не более, чем детская забава для храброго человека.

III

На рассвете следующего дня Раньеро садился на лошадь. Он был в полном вооружении, но поверх всего набросил грубый паломнический плащ, чтобы стальные латы не слишком накалялись под солнечными лучами. Он был вооружен мечом и боевой палицей и ехал на прекрасном коне. В руке он держал горящую свечу,, а к седлу было привязано несколько связок длинные восковых свечей на замену, чтобы святое пламя не погасло от недостатка питания.

Раньеро медленно ехал по длинному, загроможденному палатками лагерю, и пока все шло хорошо. Было еще так рано, что туман, поднявшийся из глубоких долин вокруг Иерусалима, не рассеялся, и Раньеро ехал точно среди белой ночи.

Лагерь спал, и Раньеро спокойно проехал мимо сторожевых постов. Никто не окликнул его, потому что из-за тумана его невозможно было рассмотреть, а на дороге лежала густая, глубокая пыль, заглушавшая стук копыт.

Раньеро миновал лагерь и свернул на дорогу, ведущую к Яффе. Дорога стала лучше, но он по-прежнему ехал медленно из-за свечи. Она горела слабым, дрожащим красноватым светом в густом тумане. Беспрерывно налетали большие насекомые и, махая крыльями, натыкались прямо на огонь. Раньеро очень нелегко было оберегать ее, но он был в наилучшем настроении и по-прежнему считал, что затеянное им предприятие настолько легко, что по силам и ребенку.

Между тем лошади надоел медленный шаг, и она перешла на рысь. Встречный ветер стал задувать пламя. Раньеро пробовал защитить его рукой и плащом, но это не помогало. Он видел – сейчас свеча погаснет.

Но он не желал так скоро отказаться от своей затеи. Остановив лошадь, он некоторое время стоял неподвижно, что-то соображая. Затем он спрыгнул С– седла и попробовал сесть на лошадь задом наперед, чтобы своим телом защитить пламя от ветра. Это ему удалось, но теперь, он заметил, что путешествие будет затруднительнее, чем он предполагал вначале.

Когда он одолел горы, окружавшие Иерусалим, туман рассеялся. Он ехал среди пустыни. Ни людей вокруг, ни строений, ни зелени деревьев – одни голые холмы.

Здесь на Раньеро напали разбойники. То была толпа бродяг, тайком следившая за войском, жившая разбоем и грабежами. Они притаились за косогором, и Раньеро, ехавший задом наперед, увидел их, только когда они окружили его, угрожая ему своими мечами. Их было двенадцать человек, жалок был их вид, жалко выглядели их клячи. Раньеро сразу увидел, что не трудно пробиться сквозь эту шайку и уехать от них. Но нельзя было этого сделать, не бросив свечу. И он решил, что после гордых слов, сказанных им ночью, невозможно так легко отказываться от своего намерения.

Он не видел иного выхода, как войти в соглашение с разбойниками. Он заявил им, что, поскольку он хорошо вооружен и под ним резвый конь, им трудно будет с ним справиться, если он станет защищаться. Но он связан обетом и не станет сопротивляться, отдав без боя все, что они пожелают, если только они обещают не гасить его свечу.

Разбойники рассчитывали на жестокий бой. Они очень обрадовались предложению Раньеро и сейчас же принялись его обирать. Они отняли у него латы и коня, оружие и деньги. Единственное, что они ему оставили, был грубый плащ и две связки свечей. Они также честно сдержали обещание не гасить свечу.

Один из них вскочил на коня Раньеро. Заметив, как он хорош, он почувствовал, видимо, некоторое сострадание к рыцарю и крикнул ему:

– Послушай, мы не будем слишком жестоки к христианину. Возьми мою старую лошадь и поезжай на ней.

Это была жалкая кляча. Она двигалась медленно и неуклюже, словно деревянная.

Когда разбойники ускакали и Раньеро садился па клячу, он сказал себе:

– Меня, должно быть, околдовала эта свеча. Из-за нее я теперь поеду, как безумный нищий.

Он понимал, что благоразумнее было бы вернуться, потому что это предприятие действительно невыполнимо. Но им овладело такое сильное желание исполнить его, что он не мог ему противостоять.

И он поехал дальше. По-прежнему он видел вокруг голые, светло-желтые холмы.

Через час он проехал мимо молодого, пастуха, пасшего четырех коз. Увидев, что животные пасутся на голой земле, он подумал, не едят ли они землю.

Пастух этот, вероятно, владел большим стадом, которое угнали у него крестоносцы. Увидев одинокого христианина, он пожелал, насколько возможно, отомстить ему. Он бросился на всадника и ударил посохом по свече. Раньеро был занят своей свечой и не думал защищаться от пастуха. Он только прижал к себе свечу, чтобы охранить ее. Пастух еще несколько раз ударил по ней, затем в изумлении остановился и перестал бить. Он увидел, что плащ Раньеро загорелся, но тот ничего не делает, чтобы загасить огонь, пока свеча его в опасности. Тогда пастуху стало стыдно. Он долго шел за Раньеро, и в одном месте, где дорога сильно суживалась между двумя обрывами, он провел лошадь под уздцы. Раньеро улыбнулся и подумал, что пастух, должно быть, принял его за святого, исполняющего обет.

Под вечер Раньеро стали встречаться люди. Весть о падении Иерусалима за ночь распространилась далеко окрест, и множество народа немедленно направилось к городу. Тут были пилигримы, годами дожидавшиеся случая попасть в Иерусалим, только что прибывшие войска и, прежде всего, купцы, спешившие туда с возами жизненных припасов.

Встречая Раньеро, ехавшего задом наперед, с горящей свечой в руке, люди восклицали:

– Сумасшедший! Сумасшедший!

В большинстве это были итальянцы, и Раньеро слышал, как они кричали это слово на его родном языке.

Раньеро, целый день так хорошо справлявшегося с собой, сильно разгневало это постоянно повторявшееся восклицание. Он соскочил с седла и стал тузить кричавших своими тяжелыми кулаками. Этот народ почувствовал, как тяжелы его удары, и обратился в бегство, и Раньеро остался один на дороге.

Тут он снова пришел в себя.

– Они были правы, называя меня сумасшедшим, – сказал он, вспомнив о свече, не зная, куда девал ее. Наконец, он увидел, что она скатилась с дороги в яму. Пламя погасло, но возле самой свечи тлела травинка, – прежде чем погаснуть, свеча зажгла траву.

«Это был бы жалкий конец после стольких трудов», – подумал Раньеро, зажегши свечу и садясь в седло. Он был совершенно подавлен. Ему казалось маловероятным, что поездка его удастся.

Вечером Раньеро добрался до Рамлы и заехал в место, где обыкновенно ночуют караваны. То был большой крытый двор. Кругом располагались стойла, куда путешественники ставили своих лошадей и верблюдов. Комнат для постояльцев не было, и люди спали рядом с животными.

Народу было очень много, но хозяин заведения все же нашел место для Раньеро и его лошади. Он накормил лошадь и всадника.

Раньеро, заметив, как хорошо с ним обращаются, подумал: «Пожалуй, разбойники оказали мне услугу, отняв латы и коня. Несомненно, я легче проеду по стране с моей ношей, если меня будут принимать за безумного».

Отведя лошадь в стойло, Раньеро сел на сноп соломы, держа свечу в руках. Он намеревался бодрствовать всю ночь.

Однако едва Раньеро сел, как сразу задремал. Он был очень утомлен, растянулся во весь рост и проспал до утра.

Проснувшись, он не нашел ни огня, ни свечи. Он поискал свечу в соломе, но не нашел ее.

– Кто-нибудь взял ее у меня и потушил, – сказал он и попытался убедить себя, будто рад, что все кончено, и ему не нужно продолжать непосильное предприятие.

Но, подумав так, он почувствовал в душе тоску и пустоту. Казалось, никогда ему так не хотелось исполнить задуманное, как теперь.

Он вывел лошадь, взнуздал и подседлал ее.

Когда он был готов, хозяин караван-сарая подошел к нему с горящей свечой и сказал:

– Я должен был взять у тебя свечу, так как ты заснул, но теперь получи ее обратно.

Раньеро, не выдавая себя, сказал спокойно:

– Ты поступил разумно, погасив ее.

– Я ее не гасил, – ответил хозяин. – Я видел, что она горела, когда ты приехал вчера, и подумал, что для тебя важно, чтобы она продолжала гореть. Если ты посмотришь, насколько она уменьшилась, то убедишься, что она горела всю ночь.

Раньеро чуть не плакал от радости. Он горячо поблагодарил хозяина и поехал дальше в наилучшем расположении духа.

IV

Отправляясь из Иерусалима, Раньеро рассчитывал добраться до Италии морем. Ему пришлось изменить это решение после того, как разбойники отняли у него деньги. Надо было ехать сухим путем.

Это было долгое путешествие. Он поехал из Яффы к северу вдоль сирийского побережья. Потом – на запад вдоль полуострова Малая Азия. Потом опять на север, до самого Константинополя. Оттуда предстоял еще очень длинный путь до Флоренции.

Все это время Раньеро жил доброхотными даяниями. Большей частью пилигримы, во множестве теперь стремившиеся в Иерусалим, делили с ним свои хлеб.

Несмотря на то, что Раньеро почти все время ехал один, дни его не были длинны и однообразны. Ему все время приходилось наблюдать за пламенем свечи, относительно которого он не мог не беспокоиться. Стоило подуть ветру или упасть дождевой капле – пламя угасло бы.

Во время путешествия по пустынным дорогам, в постоянной .заботе о том, чтобы не дать погибнуть священному огню, ему пришло в голову, что когда-то он уже встречал нечто подобное. Он уже знал прежде человека, охранявшего нечто, столь же ненадежное, как и пламя свеча.

Вначале это представлялось ему смутно, он подумал, что видел это во сне.

Но по мере того, как он ехал в одиночестве по чужой стране, ему все настойчивее казалось, что нечто подобное уже было с ним раньше.

– Как будто всю жизнь свою я ни о чем ином не слышал, – говорил он.

Однажды вечером Раньеро въехал в какой-то город. Смеркалось, и жены стояли в дверях, поджидая мужей. Среди них Раньеро увидел женщину, высокую и стройную, с серьезным взором. Она напомнила ему Франческу дельи Уберти.

В ту же минуту Раньеро стало ясно то, в чем он никак не мог разобраться, о чем недоумевал. Он понял, что для Франчески ее любовь была, наверно, такой же горящей свечой, пламя которой ей хотелось сохранить навечно и за которую она постоянно боялась, что Раньеро потушит ее. Он изумился этой мысли, но все более, более убеждался, что так на самом деле и было. Впервые он стал понимать» почему Франческа ушла от него, и что вернуть ее он сможет не воинскими подвигами.

* * *

Путешествие Раньеро было весьма продолжительным. В немалой степени это зависело от того, что он не мог выехать в дурную погоду. Он сидел тогда в караван-сарае и оберегал пламя. Это были тяжелые дни.

Однажды, проезжая по горам Ливана, Раньеро увидел, что собирается гроза. Он ехал среди страшных пропастей и стремнин, высоко и далеко от человеческого жилья. Где-то на гребне одинокого утеса он заметил могилу сарацинского святого. Это было маленькое четырехугольное каменное строение с куполообразной крышей. Лучше было укрыться здесь.

Едва Раньеро вошел в склеп, как разразилась снежная буря, бушевавшая два дня. Настал такой ужасающий холод, что он чуть не замерз.

Раньеро нетрудно было бы набрать топлива для костра: он знал – на склонах горы много сучьев и хвороста. Но он считал пламя, которое вез с собой, святым и не желал зажигать им ничего, кроме свечи перед алтарем Пречистой Девы.

Непогода разыгрывалась все пуще, наконец, загрохотал гром и засияли молнии. Одна из них ударила в гору, прямо перед могилой, и зажгла старое дерево. Раньеро смог тогда развести костер, не пользуясь священным огнем.

* * *

Раз, в полуденный час, было очень жарко, и Раньеро лег в кустах отдохнуть. Он крепко спал, а свеча стояла рядом между камнями. Пока Раньеро спал, пошел дождь. Когда Раньеро, наконец, очнулся ото сна, земля вокруг была мокрой, и он не смел взглянуть, на свечу из боязни, что она погасла! – Но свеча тихо горела под дождем, потому что две маленькие птички летали над пламенем. Они держались в воздухе на распростертых, трепещущих крыльях, защищая свечу от дождя. Раньеро мигом снял плащ и развесил его над свечой. Затем он протянул руку за птичками, ему захотелось приласкать их. Они не улетели, он поймал их и погладил.

Раньеро удивился, что птицы не испугались его, а потом подумал: «Они не боятся, потому что знают, у меня одна мысль: защитить то, что нежнее всего».

* * *

Раньеро находился уже в окрестностях Никеи. Здесь он встретил западных владетелей, ведших подкрепление крестоносцам в Святую Землю. Среди них был и Роберт Тальефер, странствующий рыцарь и трубадур.

Раньеро ехал в своем ветхом плаще со свечой в руках, и солдаты стали по обыкновению кричать:

– Сумасшедший, сумасшедший!

Роберт остановил их и заговорил с Раньеро.

– Издалека ли ты так едешь? – спросил он.

– Я еду так от самого Иерусалима,– отвечал Раньеро.

– Много раз твоя свеча гасла дорогой?

– Она горит тем самым пламенем, от которого я зажег ее в Иерусалиме, – сказал Раньеро.

Помолчав, Роберт Тальефер сказал:

– Я тоже один из носящих пламя и хочу, чтобы оно горело вечно. Можешь ли ты, довезший свою свечу горящей от самого Иерусалима, сказать мне, что мне делать, чтобы пламя мое никогда не гасло?

Раньеро ответил:

– Господин, это тяжелая работа, хотя и кажется маловажной. Я не посоветовал бы вам брать на себя такое дело. Это крохотное пламя потребует, чтобы вы перестали думать обо всем другом. Оно не позволит вам иметь возлюбленной, если у вас есть к тому охота, из-за него вы не решитесь принять участие в пирушке. У вас не должно быть в мыслях ничего, кроме него, вы не будете иметь никакой другой радости. Но в особенности я не советую вам предпринимать такое путешестве, какое предпринял я, потому что ни единой минуты вы не будете чувствовать себя спокойно. От скольких опасностей ни уберегли бы вы пламя, вы постоянно должны ожидать, что в следующую же минуту счастье изменит вам.