5.

     Психиатры не столь ортодоксального направления, как доктор Лайман, датируют начало подлинного безумия Варда его путешествием по Европе.

     Допуская, что Вард был совершенно здоров, когда покинул Америку, они полагают, что после возвращения он сильно изменился. Но доктор Виллетт отказывается признать правоту даже этого утверждения. Что-то произошло позже, упрямо твердит доктор; странности юноши на этой стадии болезни следует приписать тому, что за границей он приучился совершать определенные ритуалы, безусловно довольно странные, но ни в коем случае не говорящие о психических отклонениях.

     Чарльз Вард, значительно возмужавший и окрепший, был на первый взгляд совершенно нормальным, а в разговорах с Виллеттом проявил самообладание и уравновешенность, которые ни один безумный - даже при скрытой форме душевной болезни - не смог бы продемонстрировать в течение нескольких часов, желая притворяться здоровым. На мысль о безумии наводили лишь звуки, которые в разное время суток можно было услышать из лаборатории Чарльза, помещавшейся на чердаке. Это были монотонные заклинания, напевы и громкая декламация в необычных ритмах. И хотя все это произносилось голосом самого Варда, но в звуках, интонациях и словах было нечто странное, от чего у невольного слушателя кровь стыла в жилах. Было замечено, что Ник, почтенный и всеми любимый черный кот, принадлежавший к самым уважаемым обитателям дома Вардов, шипел и испуганно выгибал спину, услышав определенные песнопения.

     Запахи, которые временами проникали из лаборатории, также были в высшей степени необычны: иногда они были едкими и ядовитыми, но чаще это были манящие и неуловимые ароматы, которые, казалось, обладали какой-то волшебной силой и вызывали в уме фантастические образы. Люди, которые их вдыхали, говорили, что перед ними вставали, как миражи, великолепные виды - горы странной формы либо бесконечные ряды сфинксов и гиппогрифов, исчезающие вдали в необозримом пространстве. Вард больше не предпринимал, как прежде, прогулок по городу, целиком отдавшись изучению экзотических книг, которые он привез домой, и не менее экзотическим занятиям в своем кабинете. Он объяснял, что европейские источники дали ему новый импульс и предоставили новые возможности, и заявил, что вскоре мир будет потрясен великими открытиями. Изменившееся и как-то постаревшее лицо Варда обнаруживало поразительное сходство с портретом Карвена, висевшим в библиотеке. После разговоров с Чарльзом доктор Виллетт часто останавливался перед камином, удивляясь феноменальному сходству юноши с его отдаленным предком и размышляя о том, что теперь единственное различие между давно усопшим колдуном и молодым Вардом это небольшое углубление над правым глазом, хорошо заметное на картине.

     Любопытны были беседы доктора с его молодым пациентом, которые велись по просьбе отца Чарльза. Вард никогда не выказывал нежелания встречаться и говорить с доктором, но последний видел, что никак не может добиться полной искренности от молодого человека: его душа была как бы закрыта для него.

     Часто Виллетт замечал в комнате странные предметы: небольшие изображения из воска, которые стояли на полках или на столах, полустертые остатки кругов, треугольников и пентаграмм, начерченных мелом или углем на полу в центре просторной комнаты. И по-прежнему каждую ночь звучали заклинания и напевы со странными ритмами, так что Вардам стало очень трудно. удержать у себя прислугу, равно как и пресечь разговоры о безумии Чарльза.

     В январе 1927 года произошел необычный инцидент. Однажды, когда около полуночи Чарльз произносил заклинание, гортанные звуки которого угрожающе звучали во всех комнатах; со стороны бухты донесся сильный порыв ледяного ветра, и все соседи Вардов ощутили слабую и необъяснимую дрожь, сотрясавшую землю вокруг их дома. Кот метался по дому в ужасе, и на милю вокруг жалобно выли собаки. Это было словно прелюдией к сильной грозе, необычной для зимнего времени года, а в конце ее раздался такой грохот, что мистер и миссис Вард подумали, что в их дом ударила молния. Они бросились наверх, чтобы посмотреть, какие повреждения нанесены кровле, но Чарльз встретил их у дверей чердака, бледный, решительный и серьезный. Его лицо казалось жуткой маской, выражающей насмешливое торжество. Он заверил родителей, что гроза обошла дом стороной и ветер скоро уляжется. Они немного постояли рядом с ним и, посмотрев в окно, убедились, что Чарльз прав: молния сверкала все дальше от них, и деревья больше не клонились под дуновениями необычно холодного воздуха, насыщенного водяными брызгами. Гром, постепенно стихая, превратился в глухой рокот, похожий на сатанинский смех, и в конце концов замер вдали.

     На небе снова показались звезды, а ликование, написанное на лице Чарльза Варда, сменилось очень странным выражением.

     В течение двух месяцев после этого Чарльз проводил в своей лаборатории значительно меньше времени. Он проявлял особых причин расспрашивал, когда в этих местах оттаивает земля. Однажды ночью в конце марта он ушел из дома после полуночи и вернулся только утром, и его мать, которая не спала все это время, услышала звук мотора машины, подъезжавшей к задней двери, где обычно сгружали провизию. Можно было различить спорящие голоса и приглушенные ругательства; миссис Вард, встав с постели и подойдя к окну, увидела четыре темные фигуры, снимающие с грузовика под присмотром Чарльза длинный и тяжелый ящик, который они внесли в заднюю дверь. Она услышала тяжелое дыхание грузчиков, гулкие шаги и, наконец, глухой удар на чердаке, словно на пол поставили что-то очень тяжелое; после этого шаги раздались снова, и четверо мужчин, выйдя из дома, уехали на своей машине.

     На следующее утро Чарльз снова заперся на чердаке, задернул темные шторы на окнах лаборатории и, судя по всему, работал с каким-то металлом. Он никому не открывал дверь. и отказывался от еды. Около полудня послышался шум, словно Вард боролся с кем-то, потом ужасный крик и удар, На пол упало что-то тяжелое, но, когда миссис Вард постучала в дверь, сын ответил ей слабым голосом и сказал, что ничего не случилось. Неописуемо отвратительная вонь, доносившаяся из-за двери, как сказал Чарльз, совершенно безвредна, к сожалению, ее нельзя избежать. Он непременно должен: пока оставаться один, но к обеду выйдет. И действительно, к вечеру, когда прекратились странные, шипящие звуки, слышавшиеся сквозь запертую дверь, он наконец появился, изможденный и сильно постаревший, и запретил кому бы то ни было под каким бы то ни было предлогом входить в лабораторию.

     С этого времени начался новый период затворничества Барда - никому не разрешалось посещать ни лабораторию, ни соседнюю с ней кладовую, которую он убрал, обставил самой необходимой и грубой мебелью и приобщил к своим владениям в качестве спальни. Здесь он постоянно находился, изучая книги, которые велел принести из расположенной этажом ниже библиотеки, пока не приобрел деревянный коттедж в Потуксете и не перевез туда все свои научные книги и инструменты.

     Как-то вечером Чарльз поспешил вынуть, из ящика газету. Виллетт, установив дату по свидетельству обитателей дома Вардов, посмотрел в редакции "Джорнел" за это число и увидел, что Вард оторвал ту часть, где была напечатана следующая небольшая заметка:

     "ПРОИСШЕСТВИЕ НА СЕВЕРНОМ КЛАДБИЩЕ. ПОХИТИТЕЛЕЙ ТРУПОВ ЗАСТАЛИ ВРАСПЛОХ. Роберт Харт, ночной сторож на Северном кладбище, застал врасплох этим утром в самой старой части кладбища группу людей, приехавших на грузовой машине, однако, по всей вероятности, спугнул их прежде, чем они смогли совершить задуманное.

     Около четырех часов ночи внимание Харта, находившегося у себя в сторожке, привлек звук мотора, Выйдя, чтобы посмотреть, что происходит, он увидел большой грузовик на главной аллее кладбища на расстоянии примерно ста метров, но не смог незаметно подойти к машине, потому что люди услышали звук его шагов по гравию дорожки. Они поспешно погрузили в кузов грузовика большой ящик и так быстро выехали с территории кладбища, что сторож не успел их задержать. Поскольку ни одна зарегистрированная и известная сторожу могила не была разрыта, Харт считает, что они хотели закопать привезенный ими ящик.

     Гробокопатели, по всей вероятности, провели на кладбище долгое время, прежде чем их заметил сторож, потому что Харт нашел глубокую яму, вырытую на значительном расстоянии от главной аллеи, на дальнем краю кладбища, называемом Амос-Филд, где уже давно не осталось никаких памятников или надгробий. Яма, размеры которой соответствуют размерам обычной могилы, была пуста. Согласно регистрационным книгам кладбища, где отмечены погребения за последние пятьдесят лет, там нет никакого захоронения.

     Сержант Рили из Второго полицейского участка осмотрел место происшествия и выразил предположение, что яма была вырыта бутлегерами, которые с присущей им изобретательностью и цинизмом пытались устроить безопасный склад спиртных напитков в таком месте, где их вряд ли станут искать. При допросе Харт сказал, что ему кажется, будто грузовик направился к Рошамбо-авеню, хотя он в этом не совсем уверен".

     В течение нескольких последующих дней родители Варда . почти не видели сына. Чарльз заперся в своей спальне и велел приносить ему еду наверх и ставить ее у двери чердака, никогда не открывал дверь, чтобы взять поднос, прежде чем уйдут слуги. Время от времени раздавались монотонные звуки заклинаний и песнопения в странном скачущем ритме, иногда прислушавшись, можно было различить звон стекла, шипение, сопровождающее химические реакции, звуки текущей воды или рев газовой горелки. Через дверь часто просачивались непонятные запахи, совершенно непохожие на прежние, а напряженный и обеспокоенный вид молодого отшельника, который все замечали, когда он на короткое время покидал свое убежище, наводил на самые грустные размышления. Однажды он торопливо направился в Атенеум, чтобы взять нужную ему книгу, в другой раз нанял человека, который должен был привезти ему из Бостона в высшей степени таинственный манускрипт. В доме установилась атмосфера какого-то тревожного ожидания, а доктор Виллетт и родители Чарльза признавались, что не знают, как им быть.

6.

     Затем пятнадцатого апреля произошла странная перемена. Казалось, внешне все оставалось по-прежнему, но напряженность возросла до того, что стала нестерпимой, и доктор Виллетт придавал этому изменению большое значение.

     Была Страстная пятница - обстоятельство решающее по мнению прислуги, но незначительное по словам остальных домочадцев. К вечеру молодой Бард начал повторять некую формулу необычайно громким голосом, одновременно сжигая какое-то вещество, обладающее настолько пронзительным запахом, что он распространился по всему дому. Хотя дверь чердака была заперта, слова формулы были так ясно слышны в холле, что миссис Вард, прислушиваясь в беспокойном ожидании, запомнила их и позже записала по просьбе доктора Виллетта. Знающие люди потом сказали доктору, что это заклинание почти буквально совпадает с тем, что можно найти в мистических откровениях "Элифаса Леви", впервые приподнявших завесу запретного и позволивших заглянуть в лежащую за ней страшную бездну. Заклинание звучало так:

     "Заклинаю именем Адонаи Элохим, Адонаи Иеговы, Адонаи Саваофа, Метратона Агла Метона, Словом змеиным питона, тайной саламандры, Дуновением сильфов, тяжестью гномов, Небесных демонов Божество, Альмонсин, Гибор, Иехошуа, Эвам, Заристнатмик, приди, приди, приди!"

     Заклинание звучало два часа без изменения или перерыва, и все это время в округе не умолкал ужасающий вой собак. Об адском шуме, поднятом собаками, можно судить по сообщениям газет, вышедших на следующий день, но в доме Вардов почти не слышали его, задыхаясь от ужасной, ни на что не похожей вони. И в этой пропитанной странным зловонием, атмосфере вдруг что-то блеснуло, подобно молнии, ослепительной даже при ярком дневном свете, а затем послышался голос, который не суждено забыть тем, чьих ушей он коснулся, ибо звук его прокатился, как дальний раскат грома, неимоверно низкий и жуткий, ничем не напоминая речь Чарльза. Весь дом содрогнулся, и голос этот, заглушивший громкий вой собак, слышали все соседи Вардов. Миссис Вард, стоявшая за дверью лаборатории, задрожала, припомнив, что говорил ей сын в прежние дни о голосе, словно исходящем из самой Преисподней, о котором со страхом повествуют древние мистические книги. Она вспомнила также рассказ Феннера о том, как прогремел этот голос над обреченной на гибель фермой в Потуксете в ту ночь, когда был убит Джозеф Карвен. Чарльз даже назвал ей слова, которые произнес голос. Он нашел. то заклинание в одной из бумаг Карвена: "ДИЕС МИЕС ДЖЕШЕТ БЕНЕ ДОСЕФ ДУВЕМА ЭНИТЕМАУС".

     Сразу после того, как прозвучал громовой голос, дневной свет на минуту затмился, хотя солнце должно было зайти только через час, потом вокруг распространился новый запах, отличный от первого, но такой же странный и нестерпимо зловонный. Чарльз снова запел заклинания, и миссис Вард сумела расслышать некоторые слоги, которые звучали как "Йи-наш-йог-сотот-хе-лгб-фи-тродагэ", а в конце раздалось оглушительно "Йа!", завершившееся воющим воплем, который постепенно перешел в истерический сатанинский смех. Миссис Вард, в душе которой страх боролся с беззаветной отвагой матери, защищающей свое дитя, подошла к двери и постучала, но не получила никакого ответа. Она постучала еще раз, но в ужасе замерла, когда раздался новый вопль; на этот раз она узнала голос сына, который звучал словно в унисон со взрывами дьявольского смеха. Женщина лишилась сознания, хотя до сих пор не может объяснить причин своего обморока. К счастью, человеку дарован дар забвения.

     Мистер Вард вернулся домой в четверть седьмого и, не найдя жену в столовой, стал расспрашивать испуганных слуг, которые сказали ему, что она, вероятно, находится-у дверей чердака, откуда исходили звуки еще более странные, чем всегда. Мистер Вард немедленно поднялся наверх, где и нашел жену, лежавшую на полу в коридоре перед дверью лаборатории. Поняв, что она лишилась чувств, он схватил стакан с водой, стоявший рядом в нише. Брызнув холодной водой ей в лицо, Вард убедился, что она приходит в сознание, и немного успокоился. Но, в то время, как миссис Вард открыла глаза, с ужасом вспоминая, что произошло, он сам почувствовал странный озноб и едва не упал в обморок, от которого только что очнулась его супруга. Ибо в лаборатории, где, казалось, царило молчание, теперь слышался негромкий разговор, словно два человека вели тихую беседу, так что трудно было разобрать слова. Однако тон этой беседы внушал глубокое беспокойство.

     Чарльз и раньше подолгу произносил вполголоса различные формулы, но теперь все было иначе. Это был явный диалог или имитация диалога, в котором перемежались вопросы и ответы, произносимые разными голосами. Один из них бесспорно принадлежал Чарльзу, второй же, необычайно глубокий бас, напоминавший эхо, отдающееся в огромном пространстве, звучал с такой страстностью, какой никогда не достигал Чарльз в своих заклинаниях и песнопениях. В этом голосе было что-то ужасное, отвратительное и естественное; еще немного - и Теодор Хоушенд Вард больше не смог бы с гордостью утверждать, что ни разу в жизни не падал в обморок. Но тут миссис Вард приоткрыла глаза и громко вскрикнула. Мистер Вард, вспомнив, что он прежде всего должен позаботиться о ней, быстро взял жену на руки и отнес вниз прежде, - чем она смогла услышать напугавшие его голоса. Но все же он успел услышать слова, от которых покачнулся и едва не потерял равновесие.

     Ибо крик миссис Вард, по всей вероятности, был услышан не только им, и из-за закрытой двери донеслись слова: "Шшшш! Записывайте!" В этом приглушенном шепоте ясно чувствовалось опасение, что кто-то мог услышать разговор.

     После обеда супруги долго совещались, и мистер Вард решил той же ночью серьезно поговорить с сыном. Как бы ни были важны занятия Чарльза, такое поведение дольше нельзя терпеть; последние события представляют угрозу всему дому, создавая постоянное нервное напряжение. Юноша, очевидно, совсем потерял рассудок: только безумие могло послужить причиной диких криков и разговоров с самим собой разными голосами. Все это должно прекратиться, в противном случае миссис Вард серьезно заболеет и невозможно будет удерживать прислугу.

     Пообедав, мистер Вард тотчас же встал из-за тола и поднялся наверх в лабораторию Чарльза. Однако на третьем этаже он остановился, услышав звуки, доносящиеся из не посещавшейся ныне библиотеки сына. Казалось, кто-то раскидывал книги и с шумом разбрасывал бумаги. Переступив порог, мистер Вард застал в комнате Чарльза, поспешно собиравшего нужный ему материал, среди которого были записи и самые различные издания. Чарльз казался сильно похудевшим и изможденным: увидев отца, входящего в комнату, он с шумом бросил на пол всю охапку, словно его застали врасплох за чем-то недозволенным. Когда отец велел ему сесть, он повиновался и некоторое время молча внимал заслуженным упрекам, С его стороны не последовало никаких возражений. Выслушав отца, он признал его правоту, согласившись с тем, что странные разговоры на разные голоса, громкая декламация, пение заклинаний, а также зловоние от химических опытов непростительны и мешают всем домочадцам.

     Чарльз обещал, что больше этого не повторится и он будет вести себя спокойно, но настаивал, чтобы и дальше никто не нарушал его уединения. Во всяком случае, большая часть его будущих исследований, говорил Чарльз, требует работы над книгами, а для свершения различных ритуалов, если это понадобится на более поздней стадии, он сможет найти другое место. Он выразил глубокое сожаление, узнав о том, что его матушка потеряла от страха сознание, и объяснил, что услышанный ими разговор был частью сложного символического ритуала, предназначенного для создания определенной эмоциональной атмосферы. Мистера Варда поразило, что он употреблял странные, по-видимому, очень древние термины для обозначения химических веществ, очевидно, бывшие в ходу у знатоков алхимии. Из разговора с сыном мистер Вард вынес впечатление, что тот совершенно здоров психически и полностью владеет собой, хотя кажется подавленным и напряженным. В общем, встреча была совершенно безрезультатной, и, когда Чарльз, взяв в охапку свои книги и бумаги, вышел из комнаты, мистер Вард не знал, что подумать. В высшей степени загадочной была также смерть бедного старого кота Ника, чье застывшее тело с выпученными глазами и оскаленной в пароксизме страха пастью было найдено в подвале час назад.

     Желая узнать хотя бы часть тайны, мистер Вард осмотрел полупустые полки, чтобы выяснить, что взял с собой Чарльз Книги в его библиотеке были расставлены в строгом порядке, так что взглянув на полки, можно было сразу сказать какие из них отсутствуют. Мистер Вард был удивлен, что все труды по оккультным наукам и по истории, кроме тех, что взяты раньше, стоят на своих местах. Пустовали полки, где помещались современные работы по новой истории, точным наукам, географии и философии, а также новейшая литература, некоторые газеты и журналы за последние годы. Круг чтения Чарльза, установившийся за последнее время, резко и очень странно изменился, и Вард старший стоял,. все более недоумевая. Его вновь охватило чувство не правдоподобности происходящего. Это было резкое, щемящее ощущение, словно когти какого-то хищного зверя вонзились ему в сердце, и он огляделся вокруг, стараясь понять, что здесь неладно. С того момента, как Вард переступил порог этой комнаты, его не покидало чувство, будто здесь чего-то не хватает, и теперь он содрогнулся, найдя ответ.

     Резной камин из дома на Олни-Корт был невредим; несчастье произошло с потрескавшимся и тщательно отреставрированным портретом Карвена. Очевидно, время и слишком жаркое отопление наконец сделали свое дело, и после очередной уборки комнаты краска, отстав от дерева, облупилась, сжалась с тугие катышки и отвалилась маленькими кусочками, внезапно-и бесшумно.

     Портрет Джозефа Карвена больше никогда не будет пристально наблюдать со своего возвышения за юношей, на которого так походил. То, что от него осталось, лежало на полу, превратившись в тонкий слой мелкой голубовато-серой пыли.

Глава 4. Преображение и безумие.

1.

     Неделю после той памятной Страстной пятницы Чарльза Варда видели чаще, чем обычно: он был занят переноской книг из своей библиотеки на чердак; Юноша вел себя спокойно, его действия были совершенно естественны, но у него был странный, словно загнанный вид, который очень не нравился миссис Вард, и судя по заказам, которые он посылал повару, появился зверский аппетит.

     Доктору Виллетту рассказали о событиях, которые произошли в пятницу, и на следующей неделе, во вторник, он долго разговаривал с Чарльзом в библиотеке, где больше не было портрета Карвена. Беседа, как всегда, ни к чему не привела, но доктор Виллетт готов поклясться, что Вард тогда был совершенно таким же, как обычно. Он обещал, что вскоре откроет свою тайну, и говорил, что ему необходимо иметь еще одну лабораторию вне дома. Об утрате портрета он жалел очень мало, если вспомнить, как восторженно относился к своей находке прежде, напротив, посмеивался над тем, что краска на картине внезапно растрескалась и осыпалась.

     Со следующей недели Чарльз стал надолго отлучаться из дома, и однажды, когда добрая старая чернокожая Ханна пришла к Вардам, чтобы помочь при ежегодной весенней уборке, она рассказала, что юноша часто посещает старинный дом на Олни-Корт, куда приходит с большим баулом в руках и долю возится в подвале. Он был очень щедр к ней и старому Эйзе, но казался более беспокойным, чем всегда, и это ее очень расстраивало, потому что она знала его с колыбели.

     Новые известия о Чарльзе пришли из Потуксете, где друзья Бардов видели его чуть ли не каждый день. Казалось, он не покидал небольшой курортный городок - Род-на-Потуксете и с утра до вечера катался по реке на. ботике, который нанимал на лодочной станции. Расспросив впоследствии жителей этого городка, доктор Виллетт выяснил, что целью поездок Чарльза всегда была дальняя излучина реки, вдоль которой, высадившись на берег, он шел, направляясь к северу, и обычно возвращался лишь спустя долгое время.

     В конце мая на чердаке дома Вардов вновь раздались ритуальные песнопения и заклинания, что вызвало резкие упреки мистера Варда. Довольно рассеянным тоном Чарльз обещал прекратить их. Однажды утром повторился разговор молодого Варда с воображаемым собеседником, такой же, как в ту злосчастную Страстную пятницу. Чарльз уговаривал и горячо спорил сам с собой; слышались возмущенные возгласы, словно принадлежащие двум разным людям, как будто один из них чего-то требовал, а второй отказывался. Миссис Вард взбежала по лестнице а чердак и прислушалась. Стоя у запертой двери, она смогла различить лишь фразу: "Три месяца нужна кровь". Когда миссис Вард постучала в дверь, все стихло. Позже мистер Вард стал расспрашивать Чарльза, и тот сказал, что произошел "конфликт в разных сферах сознания", которого можно избежать, лишь обладая большим искусством. Он попытается ограничить его этими сферами.

     В середине июня ночью произошел странный случай. Ранним вечером из лаборатории послышались шум и топот. Мистер Вард решил пойти посмотреть, в чем дело, но шум внезапно прекратился. Когда все уснули, а лакей запирал на ночь входную дверь, - у подножия лестницы вдруг появился Чарльз, нетвердо державшийся на ногах, с большим чемоданом. Он сделал лакею знак, что хочет покинуть дом. Молодой человек не сказал ни слова, но лакей - респектабельный йоркширец - посмотрел ему в глаза и вздрогнул без всякой видимой причины. Он отпер дверь, и молодой Вард вышел. Утром лакей сообщил о происшедшем матери Чарльза. По его словам, было что-то дьявольское во взгляде, которым тот его окинул. Молодые джентльмены не смотрят так на честных слуг, и он не желает больше оставаться в этом доме ни на один день. Миссис Вард отпустила лакея, не обратив особого внимания на его слова. Представьте только: ее Чарльз мог кого-то обидеть; нет, это просто смешно! К тому же, перед тем, как уснуть, она слышала слабые звуки, доносившиеся из лаборатории, которая была прямо над ей; Чарльз плакал, беспокойно ходил по комнате, глубоко вздыхал, словно человек, погруженный в самую бездну отчаяния. Миссис Вард привыкла прислушиваться по ночам, глубоко обеспокоенная зловещими тайнами, окружавшими ее сына. На следующий вечер, как и три месяца назад, Чарльз Вард первым взял из почтового ящика газету и якобы случайно потерял где-то несколько листов. Это: вспомнили позже, когда доктор Виллетт попытался связать разрозненные факты в одно целое. В редакции "Джорнел" он просмотрел листы, утерянные Чарльзом, и нашел две заметки.

     "СНОВА ГРОБОКОПАТЕЛИ.

     Сегодня утром Роберт Харт, ночной сторож на Северном кладбище, стал свидетелем того, что похитители трупов снова принялись за свое страшное дело в самой старой части кладбища. Могила Эзры Видена, родившегося в 1740 и умершего в 1824 году, как было начертано на его извлеченном из земли и варварски разбитом каменном надгробии, разрыта и опустошена. Это было, по всей вероятности, проделано с помощью лопаты, украденной из соседней сторожки.

     Каково бы ни было содержимое могилы после более чем столетнего пребывания в земле, все исчезло, кроме нескольких полусгнивших щепок.

     Отпечатков колес не замечено, но полицией найдены вблизи от этого места следы одного человека, очевидно, мужчины, принадлежащею к хорошему обществу, так как он был обут в модные туфли с острым носком.

     Харт склонен связывать это событие со случаем, происшедшим в марте, когда он спугнул группу людей, приехавших на грузовике, которые успели вырыть глубокую яму; однако сержант Рили из Второго участка опровергает эту версию, указывая на коренное различие между двумя происшествиями. В марте раскопки производились там, где, как известно, не было никаких могил; в последнем случае явно целенаправленно и злонамеренно разрыта отмеченная во всех записях могила, варварски разрушено надгробие, находившееся до настоящего времени в прекрасном состоянии.

     Потомки Видена, которым сообщили о случившемся, выразили свое удивление и глубокое сожаление. Они совершенно не могут себе представить, чтобы нашелся человек, питающий такую смертельную ненависть к их предку, что осмелился осквернить его могилу. Хезеод Виден, проживающий на Энджел-стрит, 598, вспомнил семейную легенду, гласящую, что Эзра Виден незадолго до Революции принимал участие в какой-то таинственной вылазке, отнюдь не задевающей его собственной чести. Но он никак не мог припомнить никакого нынешнего врага его семьи или какую либо связанную с ней тайну. Расследовать это дело поручено инспектору Каннингему, и есть надежда, что в ближайшем будущем мы узнаем что-нибудь определенное".

     "ЛАЙ СОБАК БУДИТ ЖИТЕЛЕЙ ПОТУКСЕТА.

     Сегодня ночью, около трех часов, жители Потуксета были разбужены необыкновенно громким лаем и воем собак, который начался в местах, расположенных у реки, к северу от Рода-на-Потуксете. Как утверждают люди, живущие поблизости, собаки выли необычайно громко и очень страшно; Фред Лемлин, ночной сторож на Роде, заявляет, что к этому вою примешивалось что-то очень похожее на крики до смерти перепуганного человека. Сильная, но кратковременная гроза, разразившаяся неподалеку от берега реки, положила конец шуму. Люди связывают с этим происшествием омерзительное зловоние, распространившееся, очевидно, от нефтехранилищ, расположенных вдоль берегов бухты. Возможно, именно это зловоние повлияло на поведение собак".

     Чарльз худел и становился все беспокойнее, и, оглядываясь назад, все пришли к общему мнению, что в то время он хотел сделать какое-то заявление или в чем-то признаться, но воздерживался от этого из страха. Миссис Вард, полубольная от постоянного нервного напряжения, прислушивавшаяся по ночам к малейшему шороху, узнала, что он часто совершает вылазки под покровом темноты, и в настоящее время большая часть психиатров наиболее ортодоксального направления единодушно обвиняют Чарльза Варда в отвратительных актах вампиризма, которые в то время были поданы прессой как главная сенсация, но так и остались нераскрытыми, поскольку маньяк не был найден. Жертвами этих преступлений, слишком известных, чтобы рассказывать о них подробно, стали люди разного пола и различного возраста. Они совершались в двух местах: в жилом. районе на холме, в северной стороне города близ дома Варда, и в предместье напротив станции Кренстоун, недалеко от Потуксета.

     Нападали как на запоздалых прохожих, так и на неосторожных, спящих с открытыми окнами жителей, и все оставшиеся в живых рассказывают о тонком, гибком чудовище с горящими глазами, которое набрасывалось на них, вонзал зубы в шею или руку и жадно пило кровь.

     Доктор Виллетт, не согласный с тем, что безумие Варда началось в этот период, проявляет большую осторожность при объяснении всех этих ужасов. Он заявляет, что имеет собственную точку зрения на сей счет и, не говоря ничего определенного, ограничивается утверждениями непричастности Чарльза Варда к диким преступлениям - Не буду говорить о том, - заявляет он, - кто, или даже что, по моему мнению, совершало эти нападения и убийства, но настаиваю, Чарльз Вард в них неповинен. У меня есть причины быть уверенным в том, что Чарльз никогда не был вампиром, и лучшим доказательством тому явились его все увеличивающееся малокровие и ужасающая бледность. Бард забавлялся очень опасными вещами и дорого заплатил за это, но никогда не был чудовищем и истинным злодеем. Мы были свидетелями резкой перемены в нем, и мне хотелось бы верить, что прежний Чарльз Вард умер в тот час, когда это случилось. Но как бы то ни было, душа его умерла, ибо безумный сгусток плоти, который исчез из своей комнаты в больнице Вейта, имел совсем другую душу.

     К словам Виллетта следует прислушаться: он часто посещал дом Вардов, занимаясь лечением миссис Вард, заболевшей нервным расстройством от постоянного напряжения. Бессонные ночи, когда она с трепетом прислушивалась к звукам, доносившимся сверху, вызвали у нее болезненные галлюцинации, о которых она, после долгих колебаний, поведала доктору. Тот успокоил ее, но серьезно задумался над услышанным. Ей казалось, что она слышит у себя над головой глухие рыдания и вздохи в самое необычное время.

     В начале июня доктор Виллетт рекомендовал миссис Вард поехать в Атлантик-Сити на неопределенное время и как следует отдохнуть, решительно предупредив как мистера Варда, так и исхудавшего и старавшегося избегать его Чарльза, чтобы они писали ей только веселые и ободряющие письма. Вероятно, этой рекомендации доктора она обязана - тем, что сохранила жизнь и душевное здоровье.

2.

     Через некоторое время после отъезда миссис Вард Чарльз решил купить дом в Потуксете. Это было причудливое небольшое деревянное здание, коттедж с бетонным гаражом, высоко забравшийся по склону почти незаселенного речного берега над курортным городком. По причинам, известным лишь ему одному, молодой Вард желал приобрести именно его. Он не давал покоя агентствам по продаже недвижимости, пока они не купили для него этот дом, преодолев сопротивление прежнего владельца, не устоявшего перед несообразно высокой ценой. Как только дом освободился, Чарльз переехал в него, погрузив в большую закрытую машину все содержимое своей лаборатории, в том числе книги из библиотеки, как старинные, так и современные. Он отправился в Потуксет в самую темную пору ночи, и мистер Вард припоминает, как сквозь сон слышал приглушенные ругательства рабочих и громкий топот, когда они спускались по лестнице. Потом Чарльз снова переселился в свои покои на третьем этаже и никогда больше не показывался на чердаке.

     Дом в Потуксете стал вместилищем всех секретов, которые прежде таились в лаборатории. Чарльз, как и прежде, жил отшельником, но теперь его одиночество разделяли двое: не то португалец, не то мулат разбойничьего вида, бродяга с набережной Саут-Мейн-стрит, выполнявший обязанности слуги, и худощавый незнакомец, по виду ученый, в черных очках, с густой и длинной бородой, которая выглядела как приклеенная, по всей .видимости, коллега Чарльза. Соседи тщетно пытались вовлечь в разговор этих странных субъектов.

     Мулат, которого звали Гомес, почти не говорил по-английски, а бородатый приятель Варда, называвший себя доктором Алленом, был крайне неразговорчив.

     Сам Вард пытался общаться с местными жителями, но лишь вызывал их недоброжелательное любопытство своими рассказами о сложных химических опытах. Сразу же начались разговоры о том, что в доме всю ночь горит свет; немного позже, когда это внезапно прекратилось, появились еще более странные слухи о том, что Вард заказывает у мясника целые туши, что из дома раздаются заглушенные крики, декламация, песнопения или заклинания и вопли, словно выходящие из какого-то глубокого подземелья, расположенного под домом. Само собой разумеется, достойные буржуа, обитавшие по соседству, сильно невзлюбили новых подозрительных жильцов, и неудивительно, что делались довольно прозрачные намеки на их возможную связь с многочисленными случаями вампиризма и убийств, особенно с тех пор, как они распространились, словно эпидемия, исключительно в Потуксете и прилегающих к нему районах и улицах Эджевуда.

     Бард большую часть времени проводил в Потуксете, но иногда уделял одну или две ночи родительскому дому. Считалось, что он там и живет. Дважды он уезжал из города на неделю, неизвестно в каком направлении. Он становился все бледнее, катастрофически худел и лишился прежней уверенности в себе, что доктор Виллетт не преминул отметить, когда юноша в очередной раз повторил старую историю о важных исследованиях и будущих открытиях. Виллетт часто пытался подстеречь молодого человека в доме его отца, так как мистер Вард был глубоко обеспокоен и старался устроить так, чтобы за его сыном хоть как-то присматривали, насколько это было возможно в данном случае, ибо Чарльз уже стал совершеннолетним и к тому же обладал очень скрытным и независимым характером. Доктор все еще настаивает, что молодой человек даже тогда был совершенно здоров психически, и приводит как доказательство разговоры, которые они вели.

     К сентябрю эпидемия вампиризма окончилась, но в январе Чарльз едва не оказался замешанным в крупных неприятностях. Люди уже некоторое время поговаривали о таинственных ночных караванах грузовиков, прибывающих к Варду в Потуксог, и внезапно из-за непредвиденного случая обнаружилось, какой именно груз они везли. В безлюдном месте близ Ноуп-Валли налетчики подстерегли один из таких караванов, думая, что в машинах находится спиртное, но на этот раз им суждено было испытать настоящий шок. Ибо длинные ящики, захваченные и сразу же открытые ими, содержали поистине страшные вещи, настолько страшные, что даже представители преступного мира не могли сдержать дрожь.

     Похитители поспешно закопали свои находки, но, когда обо всем проведала полиция штата, было проведено тщательное расследование. Недавно задержанный бродяга, получив в полиции обещание, что ему не предъявят каких-либо дополнительных обвинений, согласился, наконец, провести группу полицейских к тому месту, где было зарыто захваченное; в сделанном наспех захоронении были найдены поистине ужасные предметы. На местное - или даже международное - общественное мнение оказало бы весьма неприятное впечатление опубликование результатов поисков, которые напугали даже их участников. С лихорадочной поспешностью в Вашингтон было отправлено несколько телеграмм.

     Ящики были адресованы Чарльзу Варду в Потуксет, и представители как местной, так и федеральной полиции, доставив в участок всех обитателей коттеджа, подвергли их строгому допросу. Чарльз и его спутники были бледны и обеспокоены, но полиция получила от хозяина дома объяснения, которые, казалось, полностью оправдывали его. Ему были нужны некоторые анатомические образцы для выполнения программы научных исследований, глубину и важность которых могут подтвердить все, знавшие его последние десять лет, и он заказал необходимые объекты в нужном ему количестве в агентствах, которые, как он полагал, занимались совершенно законной деятельностью. Откуда взяты эти образцы, ему абсолютно неизвестно. Вард, по всей видимости, был совершенно потрясен, когда инспектор намекнул на то, какое чудовищное впечатление произведет на публику известие о находках и насколько все это повредит национальному престижу. Показания Чарльза были полностью подтверждены его коллегой, доктором Алленом, чей странный гулкий голос звучал гораздо более убедительно, чем нервный, срывающийся голос Варда; в конце концов полиция оставила дело без последствий; но ее сотрудники тщательно записали нью-йоркский адрес агентства и его владельца.

     Расследование ни к чему не привело. Следует лишь добавить, что "образцы" были поспешно и в полной тайне возвращены на прежнее место, и никто так и не узнал об этом богопротивном осквернении памяти усопших.

     Десятого февраля 1928 года доктор Виллетт получил от Чарльза Варда письмо, которое считает исключительно важным и относительно которого он часто спорил с доктором Лайманом. Последний полагал, что письмо содержит убедительное доказательство того, что перед нами далеко зашедший случай "деменции прекокс" - быстро протекающей острой душевной болезни. Виллетт же считает, что это последние слова несчастного юноши, написанные им в здравом уме. Он обращает особое внимание на характер почерка, неровного, но несомненно принадлежащего Варду. Вот полный текст этого письма:

     "100 Проспект-стрит, .

     Провиденс, Р.И.

     8 марта 192б г.

     Дорогой доктор Виллетт!

     Я чувствую, что наконец пришло время сделать признание, с которым я медлил, несмотря на Ваши просьбы. Я никогда не перестану ценить терпение, с которым Вы его ожидали, и доверие, с которым Вы отнеслись ко мне как к человеку и пациенту.

     Я должен, к сожалению, признать, что никогда не дождусь триумфа, о котором мечтал. Вместо него я добился лишь встречи с дичайшим ужасом, и мои слова, обращенные к Вам, будут не победным кличем, а мольбой о помощи; посоветуйте, как спасти не только меня, но и весь мир от чудовищной опасности, которую не может себе представить человеческий разум. Вы помните, что говорится в письмах Феннера относительно набега на ферму в Потуксете.

     Это нужно сделать снова, и как можно скорее. От нас зависит больше, чем можно выразить словами, - вся цивилизация, все законы природы, может быть, даже судьба всей Солнечной системы и космического пространства. Я вызвал к жизни страшного монстра, но сделал это лишь во имя науки. А сейчас во имя жизни человечества и всей Земли Вы должны помочь мне загнать чудовище в те черные бездны, откуда оно явилось.

     Я навсегда оставил это место в Потуксете, и мы должны извлечь оттуда все, что в нем находится, - живым или мертвым. Я никогда не вернусь туда, и Вы не должны верить, если когда-нибудь услышите, что я нахожусь там. Я объясню Вам, почему я это говорю, когда мы увидимся. Я вернулся домой навсегда и хотел бы, чтобы Вы посетили меня сразу же, как только у Вас появится пять-шесть часов свободного времени, чтобы Вы смогли выслушать все, что я должен сообщить. Это займет довольно много времени - и поверьте мне, никогда еще Ваш профессиональный долг не призывал Вас с такой настоятельной необходимостью, как сейчас. На карту поставлено значительно больше, чем рассудок или даже моя жизнь.

     Я не рискую рассказать обо всем отцу; вряд ли он поймет, о чем идет речь. Но я признался ему, что мне угрожает опасность, и он нанял четырех детективов, которые следят за нашим домом... Не могу сказать, насколько они могут оказаться полезны, потому что им придется встретиться с силами, которым даже Вы вряд ли сможете противостоять. Итак, приходите скорее, если хотите застать меня в живых и услышать, как избавить все мироздание от адского заговора.

     Приходите в любое время: я не буду выходить из дома.

     Заранее не звоните, потому что трудно сказать, кто или что попытается перехватить Вас, И будем молиться всем богам, чтобы ничто не помешало нашей встрече.

     Я в полном отчаянии.

     Чарльз Декстер Вард.

     Р.Б. Застрелите доктора Аллена, как только увидите его, и бросьте тело в кислоту, чтобы от него ничего не осталось. Не сжигайте его".

     Доктор Виллетт получил это письмо примерно в десять тридцать утра и немедленно устроил так, что у него оказалась свободной половина дня и весь вечер для разговора, который мог, если необходимо, продолжаться до поздней ночи. Он собирался прийти к Вардам примерно в четыре часа дня, и оставшиеся до этого часы провел в беспокойстве, строя самые невероятные догадки.

     Кому-нибудь постороннему показалось бы; что письмо написано маньяком, но доктор Виллетт был слишком хорошо осведомлен о тех странных вещах, которые происходили с Чарльзом, и был далек от того, чтобы считать его слова бредом безумца. Он был почти уверен, что здесь замешано что-то трудно поддающееся определению, окутанное древними легендами, но от этого не менее чудовищное, а упоминание имени доктора Аллена сразу же пробудило в памяти Виллетта все те разговоры, которые велись в Потуксете относительно загадочного приятеля Чарльза. Доктор никогда не видел этого человека, но много слышал о том, как он выглядит, как ведет себя, и снова задумался над тем, что же таится за непроницаемо-черными очками.

     Ровно в четыре часа доктор Виллетт явился в дом Вардов, но с раздражением и беспокойством услышал, что Чарльз не сдержал обещания остаться дома. Детективы были на месте, но утверждали, что молодой человек, казалось, несколько преодолел свой страх. Утром он долго разговаривал по телефону, спорил, и, по всей видимости, отказывался выполнить то, что требовал его собеседник. Один из детективов-расслышал слова: "Я очень устал и хочу немного отдохнуть", "Извините меня, но я сегодня не могу никого принять", "Пожалуйста, отложите решительные действия, пока мы не придем к какому-нибудь компромиссу", и наконец "Мне очень жаль, но я должен от всего совершенно отойти на некоторое время. Я поговорю с вами позже". Потом, очевидно, подумав и набравшись храбрости, он выскользнул из дома так тихо, что никто не заметил его ухода; около часа дня Чарльз вернулся и прошел внутрь, не говоря ни слова. Он поднялся наверх, вошел в библиотеку, и там что-то его сильно испугало: все услышали вопль ужаса, который перешел в какие-то булькающие звуки, словно душили юношу. Однако, когда туда прошел лакей, чтобы посмотреть, что случилось, Чарльз с дерзким и надменным видом встал в дверях и молча отослал лакея ежом, от которого тому стало не по себе; Потом молодой Бард, по всей вероятности, что-то переставлял у себя на полках: в течение некоторого времени слышался топот, такие звуки, будто по полу тащили что-то тяжелое, грохот и треск дерева. Затем он вышел из библиотеки и сразу же покинул дом. Виллетт осведомился, велел ли Чарльз что-нибудь передать ему, но услышал отрицательный ответ. Лакей был обеспокоен видом и поведением Чарльза и заботливо осведомился у доктора, есть ли надежда вылечить молодого человека от нервною расстройства.

     Почти два часа доктор Виллетт напрасно ожидал Чарльза в его библиотеке, оглядывая полупустые пыльные полки с зияющими пустотами в тех местах, откуда были вынуты книги, мрачно улыбнувшись при виде камина, с панели которого всего год назад на него безмятежно глядело невыразительное лицо Джозефа Карвена. Через некоторое время в комнате сгустились тени, и веселые цвета яркого, солнечного заката уступили место жутковатому, сумеречному освещению - вестнику наступающей ночи. Наконец пришел мистер Вард, который выказал немалое удивление и гнев из-за отсутствия сына, для охраны которого он приложил столько усилий. Отец не знал о том, что Чарльз попросил доктора Виллетта посетить его, и обещал известить, как только его сын вернется.

     Прощаясь с доктором, Вард выразил крайнее беспокойство по поводу состояния здоровья Чарльза и умолял его сделать все возможное, чтобы юноша вновь обрел прежний облик и вернулся к нормальному образу жизни. Виллетт был рад покинуть библиотеку, ибо в ней, казалось, притаилось нечто омерзительное и нечистое, словно исчезнувший портрет оставил после себя что-то зловещее.

     Доктору никогда не нравилась эта картина, и даже теперь, когда портрета уже не было, ему, хоть он и был человеком с крепкими нервами, все время чудилось, будто в гладкой панели таится нечто, вызывавшее в нем настоятельную потребность как можно скорее выйти из этой мрачной комнаты на свежий воздух.

3.

     На следующее утро Виллетт получил записку от мистера Варда, в которой творилось, что Чарльз все еще не появился. Вард писал, что ему позвонил доктор Аллен, сообщивший, что Чарльз на некоторое время останется в Потуксете, поэтому у него нет повода для волнения. Присутствие Чарльза было необходимо, так как сам Аллен, по его словам, должен будет уехать, и их опыты требуют постоянного присутствия молодого Варда. Чарльз передает всем горячий привет и сожалеет, если неожиданная перемена его планов кого-нибудь обеспокоила. Мистер Вард впервые услышал голос Аллена, который что-то напомнил ему. Он не мог с уверенностью сказать, что именно, однако чувство было, несомненно, неприятное и даже устрашающее.

     Получив столь странные и противоречивые известия, доктор Виллетт растерялся, не зная, что думать. Письмо Чарльза было написано в порыве отчаяния, но почему он все же ушел из дому? Молодой Вард написал, что его новое жилище таит в себе чудовищную и страшную угрозу, что и дом, и все его обитатели, особенно Аллен, должны быть уничтожены любой ценой и что он больше никогда не вернется туда и не увидит, как это произойдет. Но, если верить последним сообщениям, он забыл свои слова и снова находится в этом гнезде мрачных тайн. Здравый смысл подсказывал доктору, что лучше всего оставить в покое молодого Варда со семи его странностями, но какое-то более глубокое чувство не давало изгладиться впечатлению от письма. Виллетт перечитал его и вновь убедился, что оно вовсе не так уж бессодержательно и безумно, а лишь написано довольно напыщенно и бессвязно. В нем чувствовался подлинный и глубокий страх, и, учитывая то, что уже было известно доктору, оно содержало намек на чудовищные вещи, проникшие из чужого времени и пространства, не допуская примитивного и циничного объяснения. Вокруг нас витает несказанный ужас, - и даже если .мы не в силах постичь его, надо быть постоянно готовыми дать ему отпор.

     Более недели доктор Виллетт рассуждал над вставшей перед ним дилеммой все больше и больше склонялся к мысли навестить Чарльза в Потуксете. Ни один из знакомых молодого человека не отважился проникнуть в это тайное убежище, и даже мистер Вард знал о нем только то, что сын нашел нужным ему сообщить.

     Но доктор Виллетт чувствовал, что необходимо поговорить с пациентом начистоту. Мистер Вард получал от Чарльза время от времени краткие бессодержательные письма, напечатанные на машинке, и сказал доктору, что подобные же письма получает и миссис Вард в Атлантик-Сити. Итак, доктор решил действовать и, несмотря на неприятные предчувствия, вызванные старинными легендами о Джозефе Карвене и недавними слухами и предостережениями Чарльза Варда, смело направился к деревянному коттеджу, расположенному на крутом речном берегу.

     Виллетт уже как-то побывал здесь из чистого любопытства, хотя, конечно, никогда не входил в дом и старался скрыть свое присутствие, поэтому он хорошо знал дорогу. В конце февраля, после полудня, он выехал по Броуд-стрит на своей маленькой машине. По дороге он вдруг вспомнил, что сто пятьдесят лет назад в том же направлении двигалась толпа угрюмых людей, чтобы свершить ужасное дело, так да конца до сих пор и не понятое.

     Поездка вдоль приходящих в упадок городских окраин не заняла много времени, - и скоро перед ним уже расстилались чистенький Эджелуд и сонный Потуксет. Виллетт повернул направо, вниз по Локвуд-стрит, и проехал, сколько позволяла заброшенная проселочная дорога, потом вышел из машины и пошел на север, туда, где возвышался обрывистый берег реки, за которым простирались затянутые туманом низины. Домов здесь было мало, так что слева от возвышенности он легко нашел деревянный коттедж с бетонным гаражом. Быстро пройдя по заброшенной дорожке, мощеной гравием, доктор твердой рукой постучал в дверь и решительно обратился к мрачному мулату, приоткрывшему одну створку.

     Доктор сказал, что должен немедленно видеть Чарльза Варда по очень важному делу. Он не примет никаких отговорок, а если его не пустят, то об этом сразу же будет доложено мистеру Варду. Мулат стоял в нерешительности и даже придержал дверь, когда Виллетт попытался толкнуть ее, но доктор еще громче повторил свое требование. Затем из темноты дома раздался шепот, от которого у доктора, непонятно почему, по спине побежали мурашки, - Впусти его, Тони, - сказал странный голос, - сейчас столь же подходящее время для разговора, как и любое другое. Но, каким бы пугающим ни был этот низкий, словно отдающийся эхом голос, доктор Виллетт еще сильнее испугался в следующую минуту, когда доски пола заскрипели и из темноты показался говорящий - это был сам Чарльз Вард.

     Тщательность, с которой доктор Виллетт впоследствии восстановил разговор с Чарльзом, состоявшийся в тот день, вызвана тем, что он придавал особое значение этому периоду, ибо вынужден был признать, что в личности Чарльза Декстера Варда произошло полное изменение, и заявил, что мозг, порождающий мысли и слова нынешнего Чарльза Варда, не имеет ничего общего с мозгом того человека, за ростом и развитием которого он наблюдал в течение двадцати шести лет. Несогласие с доктором Лайманом побудило его стремиться к наибольшей точности, и он с полной уверенностью датирует начало подлинного безумия Чарльза Варда тем днем, когда родители получили от него первое письмо, напечатанное на машинке. Стиль писем, которые он регулярно отправлял им, совершенно не похож на стиль Варда. Он чрезвычайно архаичен, словно внезапное перерождение мозга автора писем высвободило целый поток мыслей и впечатлений, которые он бессознательно приобрел в дни своего детского увлечения стариной. В них наблюдается явное усилие казаться современным, но от их духа, не говоря уже о языке, явственно веет прошлым.

     Дух прошлого сквозил в каждом слове, каждом движении Варда, когда он говорил с доктором в полумраке старого деревянного дома. Он поклонился, указал Виллетту на кресло и внезапно заговорил странным шепотом, причину которого сразу же попытался объяснить. - Я изрядно простудился и едва не приобрел чахотку, - начал он, - от этих проклятых речных миазмов. Не взыщите, прошу Вас, за мою речь. Я предполагаю, Вы прибыли от батюшки посмотреть, что тревожит меня, и имею надежду, что Ваш рассказ не представит ему никаких резонов для беспокойства.

     Виллетт очень внимательно прислушивался к скрипящим звукам голоса Чарльза, но еще более внимательно всматривался в его лицо. Он чувствовал, что здесь не все ладно, вспомнив, что рассказывали ему родители Варда о внезапном страхе, поразившем в ту памятную ночь достойного йоркширца, их лакея. Виллетту хотелось бы, чтобы было посветлее, но он не попросил открыть хотя бы одну ставню. Вместо этого он просто спросил молодого Варда, почему тот не дождался его визита, о котором так отчаянно умолял меньше недели тому назад. - Я как раз желал подойти к этому, - ответил хозяин дома. - Вам должно быть известно, что я страдаю сильным нервным расстройством и часто делаю и говорю странные вещи, в которых не отдаю себе отчета. Не раз я заявлял Вам, что нахожусь накануне великих открытий и свершений и само величие их заставляет меня по временам терять голову.

     Мало найдется людей, которые не почувствуют страх перед тем, что мной обнаружено, но теперь уже недолго остается ждать. Я был глупцом, когда согласился на этих стражей и на сидение дома; сейчас мое место здесь. Обо мне злословят любопытствующие соседи, и, может статься, тщеславие - эта слабость, присущая всем людям, - побудило меня иметь о себе слишком высокое мнение. Нет ничего дурного в том, что я делаю, пока я делаю сие правильно.

     Если Вы будете терпеливы и подождете еще шесть месяцев, я покажу Вам такое, что в высшей степени вознаградит Вас за терпение. Вам также следует знать, что я нашел способ изучать науки, в которых преуспели древние, черпая из источника, более надежного, чем все книги, и предоставляю Вам судить о важности сведений, которые я сходу дать в области истории, философии и изящных искусств, указав на те врата, к которым я получил доступ. Мой предок овладел всеми этими знаниями, но эти безмозглые соглядатаи ворвались к нему и убили.

     Теперь я по мере своих слабых сил снова добился этих знаний. На этот раз ничего дурного не должно случиться, и менее всего я желаю неприятностей по причине собственных идиотских страхов. Умоляю Вас, сэр, забудьте все, что я написал Вам, и не опасайтесь ни этого дома, ни его обитателей.

     Доктор Аллен - весьма достойный джентльмен, и я должен принести ему извинения за все дурное, что написал о нем. Я бы желал не расставаться с ним, но у него были важные дела в другом месте. Он столь же ревностно относится к исследованиям этих важнейших материй, как и я. Думается мне, что я, боясь последствий наших с ним трудов, переносил этот страх на доктора Аллена как на своею главного помощника.